Евразийцы русского зарубежья 1920-1930 гг. о роли интеллигенции в развитии российской государственности
Интеллигенция отражает любые изменения политической системы эволюцией своих ролевых функций в сторону их функциональной дифференциации. Какие бы не предпринимались оценочные характеристики интеллигенции, все они будут страдать известной условностью, поскольку связаны не только с личностной спецификой самого исследователя, но и с общим историческим фоном формирования понятийного аппарата, отражающего своеобразие культурного и политического мира в его временном измерении. Смысловое наполнение понятия «интеллигенция», например, в начале XIX в. и в последнем десятилетии XX в. не может быть тождественным, поскольку структуры и компоненты менталитета, социальные отношения и политическая практика имеют множество различий, несмотря на то, что большинство внутриполитических процессов имеют схожие природу и модели развития.
Передовая отечественная интеллигенция на протяжении последних полутора столетий привыкла объяснять неудачи демократии в России, как результата развития революционного процесса, двумя причинами: неразвитостью народа, не понимающего своих выгод, и авторитаризмом власти, слишком хорошо понимающей выгоды своего бесконтрольного положения.
Евразийская парадигма, сформировавшаяся в недрах политической культуры Русского Зарубежья 1920-1930-х гг. и отражавшая трансформацию духовных ценностей российского общества под воздействием политических изменений революционного характера, строилась на противопоставлении понятий «интеллигент» и «интеллектуал», начатом ранними славянофилами и западниками, возрожденном народничеством и продолженном авторами знаменитых «Вех», и их оппонентами: Н. С. Трубецким, П. Н. Савицким, П. П. Сувчинским, Г. В. Флоровским, Л. П. Карсавиным, В. Н. Ильиным, Г. В. Вернадским, Д. С. Святополк-Мирским и др.
Как известно, данную проблему веховцы формулировали в контексте выяснения причин крушения интеллигентского мировоззрения начала XX в. в России. Например, Н. А. Бердяев видел их в «народнически-ути-литарно-аскетическом» отношении части интеллигенции к философскому познанию, что превращало ее в «интеллигентщину» с прагматическими интересами «распределения и управления в сознании и чувствах», доминировавшими «над интересами производства и творчества»
1
Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. - М., 1998. - С. 11, 192.
Убежденный в том, что отечественная интеллигенция не всегда бывает интеллигентной, поскольку «психологический тип интеллигенции покоится на социально-групповых особенностях, а не на духовной мощи», он настаивал на радикальном реформировании интеллигентского сознания с помощью «очистительного огня философии». Б. А. Кистяковский отмечал еще и характерную для интеллигенции «притупленность правосознания», отсутствие какого-либо интереса к правовой природе конституционного государства, сказывавшихся на отсутствии «правового порядка в повседневной жизни русского народа»[1].
Проистекавшее из этого «безрелигиозное отщепенство от государства русской интеллигенции» было, по мнению П. Б. Струве, ключом к пониманию революционного процесса. Развивая эту мысль дальше, он доходил до утверждения, что «русская интеллигенция, как особая культурная категория, - есть порождение взаимодействия западного социализма с особенными условиями культурного, экономического и политического развития» России. Поэтому, если «нет на Западе того чувствилища, которое представляет интеллигенция», то в России, считал П. Б. Струве, «до рецепции социализма» был только «образованный класс».
Целостной концепции российской интеллигенции у веховцев не получалось. Первые ростки интеллигенции П. Б. Струве искал в Смутном времени начала XVII в., М. О. Гершензон и С. Н. Булгаков - в эпохе Петра I, другие авторы — во второй четверти XIX в. По мнению П. Б. Струве, «духовным отцом» интеллигенции был М. А. Бакунин, по мнению С. Н. Булгакова, который вместе с С. Л. Франком сводил интеллигенцию к понятию «народничество», - В. Г. Белинский.
Каждый автор выдвигал одну или несколько отличительных черт русской интеллигенции, которые зачастую не только не суммировались с позицией другого автора, но даже противоречили ей. И. И. Петрунке-вичу удалось лишь отчасти «консолидировать» веховцев на общем признании «безрелигиозности» интеллигенции. П. Н. Милюков еще добавил «антигосударственность» и «космополитизм», противопоставляя термины «интеллигенция» и «мещанство» и отличая прямопропорциональное взаимоотношение понятий «интеллигенция» и «культура». Графической конфигурацией кадетский лидер выразил сопряженность терминов «интеллигенция» («центральное ядро») и «образованный класс» («среда непосредственного воздействия интеллигенции»).
Квинтэссенция веховского толкования понятия «интеллигенции» базировалась на признании теоретического и практического первенства духовной жизни над политической «как высшими формами общежития». Сформулировавший в предисловии к «Вехам» данное положение М. О. Гершензон исходил из того, что «внутренняя личность есть един
ственная творческая сила человеческого бытия». На этой платформе и консолидировались авторы сборника «Вехи», расходясь лишь в том, что мировоззрение интеллигенции исследовалось ими в разных плоскостях. И тем не менее именно идеология определяла рамки интеллигенции, обеспечивала сплоченность ее перед лицом государства, давала программу, которая могла меняться, но исключала компромисс, защищала подлинную сущность интеллигенции относительно гражданского общества. Идеология для интеллигенции являлась средством для контроля над взаимоотношениями с обществом. Именно с таких позиций подходили к оценкам отечественной интеллигенции авторы вышедшего летом 1918 г. сборника «Из глубины», подводившие итоги произошедший революции и предрекавшие катастрофу Гражданской войны. По мнению С. А. Аскольдова, причиной революции было ослабление религиозного сознания, которое было чревато «не-устраненными последствиями» - «внешне и незаметным шагом к своему последнему пределу», что также, как считал С. А.Котляровский, означало «величайшее потрясение всех нравственных устоев русского народа», державшихся «на более глубоком основании народной веры»[2]. П. И. Новгородцев дифференцировал интеллигенцию на ту, которая «зажигает стветоч знания для всех и отдает свои силы делу необозримой массы безвестных работников жизни», и другую, которая «прячет свою струйку света только для себя», самоусовершенствуется только для «выработки внутренних сокровищ своей души», а потому так и не может преодолеть отчуждения от государства, осуждаемого еще в «Вехах» П. Б. Струве как ее основного греха. «Это отщепенство, - писал он уже в новом сборнике «Из глубины», — и есть та разрушительная сила, которая, развившись по всему народу и сопрягшись с материальными его похотями и вожделениями, сокрушила великое и многоголосное государство»
Поэтому «вместо интеллигенции, подчиняющей народ внушенному разумом идеалу, — констатировал В. Н. Муравьев, — оказался народ, подчинивший своим неразумным действием интеллигенцию и рассеявший ее идеал своей конкретной правдой».
По мнению Н. А. Бердяева, это вполне соответствовало революционному стилю русского народа, который проистекал из его «духовного багажа». Народные массы вносят в революцию «свои грехи и пороки, но также и свою способность к жертве и энтузиазму», превращая, - резюмировал философ, - русскую революцию в антибольшевистскую по своему характеру.
Связывая русскую революцию с совпадением «извращенного идейного воспитания» русской интеллигенции с воздействием Великой мировой войны на массы, «восприимчивые к деморализующей проповеди интеллигентских идей», П. Б. Струве еще более категорично характеризовал ее «национальным банкротством и мировым позором».
Спасение же от них вновь виделось в покаянии русского народа и интеллигенции, но на сей раз, по рецептам В. Н. Муравьева, через «восприятие новой истины», возведенной на старой. «Нужно понять этический смысл тех его элементов, которые возвышаются над личностью, - уточнял С. А. Котляровский, - найти его в таких началах, как национальность, государство, культура... Ибо личность, теряя связь с этими объективно - нравственными и в этом смысле общеобязательными началами - сама становится бессодержательной и бедной». Позиционируя себя в качестве русских националистов, евразийцы не разделяли воззрения о том, что носителями национальной идеи являются народные массы. Эта роль отводилась интеллигенции. По мнению писавшего в 1923 г. в третьей книге «Евразийского временника» Я. Д. Садовского, «национально крепкий и одаренный профессор или студент, в известном смысле, стоит губернии», поскольку следует понимать реальное - «масса, сама по себе, равнодушна и бездейственна»1. Я. Д. Садовский был уверен в том, что «увлечение «западом» ослабило национальное сознание русской интеллигенции в ее массе, разложило ее душу, обезличило ее тип». Поэтому «массы народные были без идейного национального и культурного руководства и остались сырым материалом». Перспективы возрождения России автор связывал с превращением интеллигенции «в слой населения не мягкотелый и не безвольный, не страдающий склонностью к мечтаниям и способностью к быстрым разочарованиям», но жесткий, твердый, национально-эгоистический, с сильным вкусом к власти. Акцентируя внимание на особенностях российской культуры, евразийцы видели в них гарантии возрождения российской государственности. «Русская культура, в размахах и потенциях, определившихся к настоящей эпохе, — писал П. П. Савицкий в своей статье «Производительные силы России», помещенной в третьей книге берлинского «Евразийского временника», — обладает достаточной силой притяжения и овладения, чтобы подчинить своему строю протекающие в ее среду чужеродные элементы»2. Для всех, без исключения, евразийских периодических изданий характерно подчеркивание связи евразийства с самой Россией. Один из авторов шестого выпуска «Евразийской хроники» назовет эту ситуацию «Русское больше России», особо подчеркивая, что «лишь путем сложного соединения настоящего и прошедшего, путем изучения внутренне скрытых процессов русской жизни... можно творить великое русское дело, составляющее задачу евразийства»3. Концептуальное содержание евразийской идеологии раскрывалось евразийской печатью путем полемики с оппонентами из числа авторов эмигрантской повременной печати. «Евразийская хроника» постоянно упрекала последних «в прямом извращении фактов и недопустимых для уважающего печатное слово органа приемах полемики». Например, резкой критике были подвергнуты газетные заметки в «Последних новостях» и в «Возрождении» по поводу «Евразийского семинара» в Париже Л. П. Карсавина. Редакциям ставились в вину использование «приемов явно не литературных», неумение «правильно передать содержание лекций», отчасти связанное «с враждебным пристрастием и глумлением», «партийной осле-пленностью и желанием потрафить предполагаемым читателям»[3]. Резюмирующим звучало заключение о том, что «нападки партийной печати лишь помогают провести разграничительную черту между теми элементами эмиграции, которые идейно и политически умирают, и теми, с которыми у евразийцев может быть общая почва и общий язык». Кроме того, редакция «Евразийской хроники» была убеждена в том, что «всякая серьезная и добросовестная критика» как один из способов «общения» полезна не только для евразийства, но и «для России». «Если такого общения не установится, — предупреждала «Евразийская хроника», — евразийцы будут продолжать свое дело одни, не сомневаясь в его окончательном успехе, но и надеясь на помощь организованных слоев эмиграции». Русское Зарубежье было для евразийства той социокультурной средой, от поведения которой зависело будущее российской государственности. «Чем больше нас и наших единомышленников здесь, - признавался Л. П. Карсавин на страницах «Евразийской хроники» в 1926 г., - тем сильнее наша уверенность в правильности намеченных путей и тем значительнее наша роль в будущем России»
Более прямолинейным был В. Н. Ильин, который на страницах четвертой книги берлинского «Евразийского временника» утверждал, что «происхождение революционной интеллигенции, зарождение и роковой успех ее идеологии в деле разрушения России надо отнести к одному из этапов трагедии, имя которой русская история».
Об этом же писал и Л. П. Карсавин. Он констатировал как состоявшийся факт «гибель старой интеллигенции, которой уже не спасти себя тем, что она истерически цепляется за свои, показавшие их бесплодность, идейки, абсолютирует отжившие формы и утешает себя надеждами на то, что наступает конец мира». На страницах четвертой книги берлинского «Евразийского временника» он высказывался о русской интеллигенции как о «живых мертвецах». «В самой России, - писал он, - мне пришлось быть наблюдателем того, как интеллигенция гибла, молча, без громких слов, но с каким-то
сознанием неизбежности своей гибели». Л. П. Карсавин с радостью писал о том, что «образуется новый психологический и этнологический тип, как было уже не раз в русской истории, как было в эпоху Смутного Времени»[4]. Тем самым Л. П. Карсавин довольно четко определил назначение евразийского культурного пространства и его специфику в рамках Российского Зарубежья 1920-1930-х гг. — формирование новой политической культуры российской государственности, основывающейся на архитипи-ческом восприятии мира. Не менее интересна в этом плане и точка зрения Н. А. Бердяева, высказанная им в первом номере печатного органа русской религиозной мысли «Путь» в сентябре 1925 г. На страницах собственного журнала он признавал, что евразийство представляло собой «новый тип религиозно-революционной интеллигенции, более здоровой и реалистической, более закаленной духовно и преодолевшей рефлектирующую раздвоенность»
Сорокин А. А.
к.п.н., доцент, заведующий кафедрой методики преподавания истории МГПУ
Авторы: Клименко А.В., Рафалюк С.Ю., Лачаева М.Ю., Родригес-фернандес А.М., Короткова М.В.
- [1] Кистяковский С. А. В защиту права (интеллигенция и правосознание) И Вехи: Интеллигенция в России: Сб. ст. 1909 - 1910. - М., 1991. - С. 113, 119. 2 Струве П. Б. Интеллигенция и революция // Вехи: Интеллигенция в России: Сб. ст. 1909-1910. - М., 1991. - С. 143, 150-151. 3 Петрункевич И. И. Интеллигенция и «Вехи» // Там же. - С. 210-211, 215. 4 Милюков П. Н. Интеллигенция и историческая традиция И Там же. — С. 298-299, 314.
- [2] Котляровский С. А. Оздоровление // Из глубины. — М., 1991. - С. 210, 212. 2 Струве П. Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Там же. - С. 282.
- [3] По поводу полемики с евразийцами // Евразийская хроника. — Париж, 1926. - Вып. VI. - С. 18, 24. 2 Красавин Л. Младороссы И Там же. - С. 13. 3 Садовский Я. Д. Оппонентам евразийства (Письмо в редакцию) И Евразийский временник. — Берлин, 1923. — Книга третья. — С. 165. 4 Ильин В. Н. Столб злобы богопротивной // Евразийский временник. — Берлин, 1925. - Книга четвертая. - С. 217-218.
- [4] Карсавин Л. П. Уроки отреченной веры // Там же. - С. 84. 2 Бердяев Н. А. Евразийцы // Путь. — Париж, 1925. — Сентябрь,. № 1. — С. 101, 111. 3 Колпинский. Памяти моего Государя И Двуглавый орел. - Берлин, 1922. -1(14) февр. Двадцать пятый выпуск. - С. 42.
