Художественное пространство Лондона в романе А. Белого «Записки чудака»

Юнина Т.В.

Средняя школа № 11, г. Волжский

Аннотация. В романе «Записки чудака» А. Белый пытается осмыслить свой жизненный и творческий путь с антропософской позиции. По его мнению, биография каждого человека есть история эволюции его самосознания, история «самосознающей души».

Ключевые слова: Андрей Белый, роман «Записки чудака», антропософия, апокалипсис.

В лондонских главах «Записок...» город выглядит великолепно, определенно и внушительно. Даже текучая Темза «закована в камни» [1, 380]. Будущее пленено настоящим. Однако реалии войны пришли и в этот уверенный в себе город. Над электрическими фонарями висят колпачки, с тем, чтобы свет не привлекал немецкие цеппелины, поэтому «над Лондоном ночью, светясь, не рыжеют туманные мути, а лиловеет чернотная бездна на стены упавшего неба» [1, 380]. Ночной город теряет свою устойчивость в пространстве, на него всегда готова обрушиться бездна. Автор подчеркивает его призрачность. Улица превращается в «темнейший туннель», «призрачный свет» освещает «тысячи призрачных силуэтов». Город становится не львом, а псом, «оскаленным ужасом», и блохи-цеппелины «кусают его бомбами» [1, 380-381].

Но удивителен этот город и с точки зрения пассажира трамвая, который видит, как «туман, набегая из далей проспекта с невероятною быстротою распадался на атомы: то есть на тысячи «м и с т е р о в», «проституток», «канадских» солдат <...> относимых с такою же быстротой в противоположную сторону, где все они, затускнев, замутясь, плотно слипнувшись в массы, опять становились легчайшим туманом» [1, 381]. Человек - лишь атом, объединение людей что-то бесформенное и газообразное, относящееся к будущему. Наступает эра полной разобщенности человеческих душ. И совершенно не случайно кольцевое оформление главки «Лондон». Рассказчик почти повторяет начальные слова о великолепии Лондона, но Темза уже не «закована камнями», а «блистает» [1, 383].

В том же Лондоне развертывается и самая настоящая фантасмагория. Находится добровольный гид, желающий показать город представителям союзной державы. Нельзя отказаться от осмотра достопримечательностей: «если б не двинулись, - думал я, все равно этот ласковый сэр, по очереди схвативши за шиворот нас, как пустые пальто, и облекшися в нас, как в свои оболочки, насильственно все-таки проволочит по проспектам» [1, 381]. Экскурсовод, как видим, наделен даром выхолащивать чужие души и умножать себя в чужих телах. Далее автор именует гида «джентльменчиком», «чертиком», «Чертом», и тот в самом деле обнаруживает свои зловещие инфернальные способности. Из-под его ног «тысячи возметаемых «мистеров» улетали, «точно пыль, в отдаленную неопределенность - Ничто» [1, 385]. Исчезновение людей и возникновение абсолютной пустоты - два взаимообусловленных процесса. Путешественники оказываются на краю вселенной: «будто пересекали не Лондон мы, а мировое пространство, в котором случайно сложившийся вихрь лорда Кельвина (Томсона) образовал на мгновение мир, называемый Лондоном» [1, 385].

Все это вызывает аллюзии с детским выдуванием мыльных пузырей. Рассказчик со страхом ожидает, что Лондон лопнет, что они окажутся в мировой пустоте. Он ощущает, что его тело распадается на части, а эти части «обнаруживают телесный распад на отдельные пункты, через которые из меня самого на меня глухо ухала пустота: мировое ничто ...» [1, 385]. Таким образом, верхний предел расширения мира («мировое пространство») оказывается рядом с нижним пределом, его сжатием в «мировое ничто». Здесь можно увидеть нечто сходное в построении художественного пространства у Н. Гоголя, мастерство которого А. Белый высоко ценил и тщательно анализировал. Как полагает Ю.М. Лотман, «беспредельное расширение пространства, превращаясь из области простора и свободы в бездонность, невозможную для жизни, получает в творчестве Гоголя (что заметил еще Белый - Т.Ю.) устойчивое пространственное изображение: бездна, провал» [2, 39].

Между тем как гид продолжает влечь русских подозрительных подопечных «средь тусклых тоннелей иль даже средь тусклых, прямых, световых проницаемых змей, протянувшихся посередине, Ничто иль вселенной» [1, 388]. Далее оказывается, что трое спутников несутся внутри одной из таких змей и, следовательно, стали уже не плоскими, а одномерными существами. Их сверхподвижность вызвана потерей уже двух координат пространства. А посреди двух бездн человека поддерживают некие мировые струны, в которых и заключена его судьба. Этот неуютный мир под стать апокалиптическим видениям. Напрасно «гигантские световые лучи» пытаются дотянуться до Господа Бога. Его нет. Вместо него «образовалося ложное солнце-ничто» [1, 388].

В то время как путешественники уменьшились до размера жалких частичек, их проводник демонстрирует свою невероятную мощь. После того как жители Лондона обратились в космическую пыль, земной шар стал не нужен: «Средь этого марева мира пляшущий сэр, оттолкнувши пустой земной шарик, как мяч от футбола, в пространства вселенских пустот» [1, 388].

Кроме того, пустота порождена не только внешними, но и внутренними причинами. Люди и сам автобиографический герой потеряли скрепы своего внутреннего душевного пространства. Во внешнем мире растущая пустота, сменяющая сверхплотное пространство военной Европы, находит свое выражение в картине бюрократического Лондона.

Атмосфера сверхподозрительности опутывает русских, возвращающихся в Россию во время Первой мировой войны. В этой европейской столице умножаются не только люди, но и бумаги, расширяя бюрократическое пространство: «бумага о том, что мы - в Лондоне, поступала, троясь, в три отдела трех Ведомств; и девятижды умножившись, вызывала обмен уже мнений среди девяти Подотделов» [1, 390]. В то время как все подвержено дроблению и распаду, здесь, в призрачном бумажном царстве, непрерывное умножение и развитие.

Эта плоская бумага как бы приобретает дополнительное измерение, становится терхмерной, стремясь заполнить собой весь Лондон. Словом, происходит то же, что и в гоголевском хронотопе «Петербургских повестей», где, по замечанию Ю.М. Лотмана, «раздробленный и разобщенный по всем другим признакам мир <...> един лишь в одном отношении - своей причастностью к бумагам» [2, 39]. В этом кажущемся бюрократическом пространстве человек исчезает. Друг, просидевший в Лондоне «целый год без возможности выбраться», жалуется, что его стерли и превратили «в теоретический пункт - теоретического пространства» [1, 394]. Не проходит бесследно это и для самого города. Бюрократический аспект войны обнаруживает свою хищность не менее, чем сами военные действия, он обнаруживает пустое ядро человеческой цивилизации. С одной стороны, кажется, что нет Лондона, а «есть ничто», с другой - «нет ничего, кроме Лондона» [1, 394]. Логический вывод, следующий из этих суждений, вполне ясен: существует только «ничто», пустое пространство. Оно неуклонно расширяет свою империю. За городом приходит черед его жителей, их центром, их внутренним миром оказывается пустота, всепоглощающее «ничто». Изменяются и сами человеческие тела, утрачивая свою объемность, они вполне могут быть отпечатаны. Контурные люди - это обратный процесс бюрократизации: бумаги приобретают объемность, люди становятся плоскими.

Итак, Лондон предстает чрезвычайно многоликим городом: и вселенной, и пустотой. Перед нами и апофеоз бюрократического пространства. Реальные люди и целые народы могут исчезнуть, а документы об их разнообразной деятельности могут долго еще существовать.

Литература

• 1. Белый А. Собрание сочинений. Котик Летаев. Крещеный китаец. Записки чудака / под ред. В.М. Пискунова. - М.: Республика, 1997. - 543 с.
• 2. Лотман Ю. М. Проблема художественного пространства в прозе Гоголя // Труды по русской и славянской филологии. - Тарту: ТГУ, 1968. - 350 с.