Детектив как нарратив. 007, 02 и другие
Г. Ч. Синченко -
заместитель начальника редакционно-издательского отдела Омской академии МВД России,
доктор философских наук, профессор
Ходят сплетни, что не будет больше слухов совершенно. Ходят слухи, будто сплетни запретят.
В. С. Высоцкий
Лучший отдых - смена видов занятий, а лучшее занятие - смена видов отдыха. Настоящий текст — это адресованное специалистам по ОРД и смежным областям юридической науки приглашение заняться отдыхом от важных ученых занятий. Никакой аналитики законодательства, никакой теории и практики оперативной работы. Смена взгляда на обычные вещи, перевод дискурса из более или менее привычных нормативистски-позитивистского, социологического, естественно-правового регистров в регистр культурологический. Пунктирно такой подход уже обозначился в российской теоретико- и философско-правовой мысли: в 2012 г. вышла монография О. Н. Бибика «Введение в культурологию уголовного права», тремя годами ранее — монография известного криминолога Ю. М. Антоняна «Архетип и преступность». Об архетипах речь впереди, а сейчас введем заглавные понятия «детектив» и «нарратив».
Детективом называется и литературный жанр, и написанный в нем роман, и один из его героев-антагонистов - сыщик или разведчик. Словом, субъект разведывательно-поисковой деятельности. В указанном значении и будет использоваться детектив.
Перейдем к нарративу. Дословно нарратив - это рассказ, повествование (от лат. narratio - языковой акт). Вероятно, уже проясняется, что я собираюсь представить в качестве повество-
1
вания не только роман или фильм, но и его персонаж или прототип - детектива как сыщика. Неужели я имею в виду, что повествованием выступает не только, например, снятое в 1947 г. советское кино «Подвиг разведчика», но и сам разведчик Николай Иванович Кузнецов, геройски павший 9 марта 1944 г.? Как ни странно, в известном смысле главный тезис именно таков. В культуре человек и определенный человеческий тип либо не конституируется вообще, либо конституируется посредством нарратива.
Возражения напрашиваются, но попробуем придержать их хотя бы на какое-то время. Слухи об убиении, а вслед за ними и о чудесном спасении царевича Дмитрия настолько глубоко повлияли на русскую историю конца XVI - начала XVII в., что спустя четыреста лет в кровь малютки окрасилось 4 ноября в календаре. Однако дело Бориса Годунова не раскрыто по сей день. Причем его раскрытие, добавив знаний, уже ничего не изменит на практике. Подменив криминальный факт, слухи стали историческим фактом. Став историческим фактом, слухи стали историческим фактором.
Обращая внимание на такие вещи, историки в XX в. начали рассматривать исторические события как возникающие в контексте интерпретаций. Роль пионера выпала британскому историку и философу Арнольду Джозефу Тойнби, выступившему в 1976 г. с книгой «Человечество и колыбель-Земля. Нарративная история мира».
В унисон с перенастройкой исторического мышления похожие идеи проснулись в сознании американского юриста Джеймса Бойда Уайта, который изложил их в работе «Юридическое воображение» (1973). В результате сформировалась юридическая нарратология, и очень удачно, что на данную тематику есть свежая переводная публикация. Ее автор, соотечественник и последователь Уайта Джеймс Элкинс поясняет: «Мы “создаем” нарративную юриспруденцию, когда пытаемся увидеть (и рассказать) истории, происходящие в мире права... а также истории, выходящие за пределы мира права, которые... были созданы и оформлены правом...»’.
Итак, в определенном отношении «атомы» культурноисторического бытия (как и юридического) нарративны. В философии эта мысль проведена французским ученым Полем Рикером в концепции уровней личностной идентичности. Он фокусирует внимание на специфичности вопроса «кто?», на который нельзя отвечать в той же манере, как на вопросы «что?» или «почему?»: «...ответом на вопрос «что?» является описание, ответом на вопрос «почему?» - объяснение, вопрос же «кто?» требует идентификации»[1]. Идентификация реализуется посредством опознания способностей, а личность - это тот, кто способен отнести перечисленные вопросы к себе и дать на них ответы от первого лица. Особо обращаю внимание на третий вопрос «кто способен рассказать историю своей жизни?». Ответ на него есть нарратив, свидетельствующий о том, что человек осуществляет и осознает себя во времени.
Между прочим, сотрудникам кадровых аппаратов, следователям и оперативникам отлично известно, сколь важны био- и автобиографические сведения; детективы также отдают себе отчет в важности легендирования. Они вообще не хуже историков и философов знают, что такое нарратив, только называют его профессионализмом «легенда» и берут уже.
Из чего складывается сильнодействующий нарратив? Из практически любых содержаний, уложенных в узор архетипов. Это как мозаика или детский паззл. Учение об архетипическом устройстве недр психики разработал швейцарский психиатр и теоретик Карл Густав Юнг, автор учения о коллективном бессознательном. По Юнгу, его содержание складывается из архетипов (греч. ар%?тияо - первообраз) - универсальных врожденных психических структур, лежащих в основе сновидений, мифов, сказок.
Проблема, каким образом архетипический материал организуется в систему нарратива, подробно освещена в структурализ-
ме[2]. Становление структуралистских исследований приходится на 20-50-е гг. XX в. В аспекте структуры нарративов интересующего нас типа классические разработки принадлежат россиянину из семьи поволжских немцев Владимиру Яковлевичу Проппу. Изучая русский и зарубежный фольклор, он выделил особую категорию повествований - волшебную сказку. В знаменитом труде Проппа «Исторические корни волшебной сказки» (1946) она характеризуется как жанр сказок, который начинается с нанесения какого-либо ущерба или вреда или с желания иметь что-либо и развивается через отправку героя из дома, встречу с дарителем, который дарит ему волшебное средство или ассистента, при помощи которого предмет поисков находится. Затем сказка дает поединок с противником, возвращение и погоню. Герой возвращается домой, братья сбрасывают его в пропасть. В дальнейшем он вновь прибывает, подвергается испытанию через трудные задачи и воцаряется и женится или в своем царстве, или в царстве своего тестя
Сеть нарратива мы сплели. Набросим ее на детектива.
Американский мифолог и литератор Джозеф Кемпбелл в публикации 1948 г. «Тысячеликий герой» придал теории Юнга популярный вид, в котором она была с энтузиазмом подхвачена Голливудом. «Крепкий орешек», «Звездные войны», цикл об Индиане Джонсе - все это громкие разработки архетипических фабул («приключения», «преображение», «возмездие», «любовь» и т. д.). Самым же успешным, оглушительно успешным детективным проектом такого рода, само собой, выступает «Бонди-
ана». С 1954 г., когда суперагент впервые предстал на большом экране, Бонда сыграли девять актеров в 26 фильмах. Однако некоторые по разным причинам считаются «апокрифами», и в официальную «Бондиану» входят, начиная с «Доктора Но» 1962 г., 23 ленты с главным действующим лицом в исполнении шести артистов. Таким образом, коммандер ВМФ Великобритании, сотрудник MI-6 - нестареющий пятидесятилетний киноюбиляр, имя которого, по словам продюсера фильмов Альберта Брокол-ли, знает половина населения Земли. Неотразимый герой с бокалом виски с мартини в одной руке и пистолетом в другой обошелся создателям киноверсии почти в $ 2 млрд и принес им прибыль под $ 7 млрд. Секрет этого второго за всю историю мировой киноиндустрии коммерческого показателя[3] не может быть сведен ни к простой, ни к сложной формуле. Тем не менее Бонд укладывается в юнгов-скую теорию и раскладывается по пропповской схематике!
Остановимся на отдельных элементах мифологического клише.
Время. Для Джеймса Бонда оно существенно за пять секунд до взрыва, которых ему всегда хватает, но он сам вечно молод. Это не земное, а сакральное время.
Пространство. Оно всегда поделено на светлый и темный миры, и герой отправляется во второй спасать первый. Это не земное, а мифологическое пространство.
Действие. Главное действие - поединок с главным врагом, наделенным архетипическими чертами Змея (в русском фольклоре, естественно, Змея Горыныча). Поединок имеет четкую архаическую троичную структуру: бой на расстоянии (или символи
ческий бой, например, игра-состязание), непосредственно схватка, истребление «змеенышей» в их логове. Награда. Миру достается спасение, а Бонду, само собой разумеется, очередная красавица[4]. Рецепт «Юнг плюс Пропп плюс Кэмпбэлл» не гарантирует славы и успеха. Но если в этой области вы их добились, то намеренно или интуитивно вы этим рецептом воспользовались. Оставим 007, «позвоним» по 02 и посмотрим, как обстоят дела у нас. «Белое солнце пустыни», как и «Семнадцать мгновений весны», неповторимы и давно легендарны. По совести, с «Бон-дианой» либо ничего не надо сопоставлять, либо надо сопоставлять «Ментов» вместе с их младшим братом-конкурентом «Убойной силой», компилятивно - с «Убойными ментами», многие эпизоды которых сняты по произведениям Андрея Кивинова, бывшего сотрудника милиции, возглавлявшего отдел по расследованию умышленных убийств. «Менты» («Улицы разбитых фонарей» в телепрокате) стартовали в 1998 г. на ТНТ, снято более 200 эпизодов. «Убойная сила» возникла в 2000 г. как конкурирующий проект Первого канала, насчитывает 57 эпизодов. Сериал отличается юмором (естественная реакция психики на безысходность), актерской удачей Юрия Кузнецова («Мухомора»), узнаваемостью жизненной обстановки. Но не по одним этим причинам зрительский рейтинг достигал рекордных 63 %. Идейная платформа «Убойных ментов» - народничество. Они так же, как все мы, страдают от шоковой социальной терапии и извечной бюрократической тупости, вот только более преданы долгу и носят оружие легально. Народ и по(ми)лиция живут и страдают вместе и одинаково. Смысл в этом есть - нет драйва и блеска. Да и откуда ему взяться - фонари-то на улицах разбиты...
С точки зрения изящества и шарма уникальное место занимает «Фандориана». Однако при том что Эраста Петровича Фандорина можно сравнивать с Джеймсом Бондом в мифологоархетипическом плане[5], их нельзя не противопоставлять в другом важном отношении. И дело совсем не в том, что экранизированы всего три романа Бориса Акунина из знаменитого цикла - «Азазель» (2001), «Турецкий гамбит» (2004), «Статский советник» (2005). Дело в том, что «Фандориана» нос-тальгична. Рассказывая о прошлом, она молча тяготится настоящим Впрочем, Фандорин все-таки прорывается в нашу эпоху в лице своего потомка из романа «Ф. М.». Может, и мы «прорвемся, опера»?
