Судьба Василия Шульгина (по материалам Центрального архива ФСБ России)
Рассказывается о жизни и деятельности видного политического и общественного деятеля В. В. Шульгина (1878— 1976). На основе неопубликованных документов Центрального архива ФСБ РФ показаны события, связанные с арестом Шульгина и его пребыванием в заключении. Затрагивается его жизнь в СССР после амнистии.
Количество мифов и легенд, связанных с жизнью и деятельностью В. В. Шульгина, весьма значительно. Изучая его биографию, приходится часто сталкиваться как со случайно допущенными ошибками, так и с намеренными искажениями. Это не удивительно, поскольку Василий Витальевич, проживший 98 лет, был не просто «очевидцем», но и активным участником великих и трагических исторических событий. К счастью для историков, Шульгин обладал несомненным литературным талантом, оставив потомкам свои воспоминания, художественные произведения, яркие публицистические статьи, которые еще предстоит прочесть и изучить, а в ряде случаев и исправить некоторые неточности.
Большое значение в написании биографии Шульгина имеют документы его следственного дела, хранящегося в Центральном архиве ФСБ России. Опись архивного следственного дела № Р-48956 (в 1 т., годы производства: 1945—1947) в отношении Шульгина, впервые была опубликована А. В. Репни-ковым и В. С. Христофоровым [1, с. 176—168]. В материалах следственного дела содержится информация о дореволюционной деятельности Шульгина; прослеживается эволюция его взглядов. В 2003—2007 гг. в журналах «Новая и новейшая история», «Россия XXI», «Родина» и в ряде сборников впервые осуществлена публикация отдельных материалов из следственного дела Шульгина [2—7].
Полный текст следственного дела в отношении В. В. Шульгина, снабженный вступительной статьей, комментариями, приложениями и впервые извлеченными из архивов фотографиями, подготовленный В. Г. Макаровым, А. В. Репниковым и В. С. Христофоровым, в 2009 г. выйдет в свет отдельной книгой. Цель данной статьи — кратко остановиться на наименее известных вехах жизненного пути Шульгина.
В 1944—1945 гг., по мере освобождения Восточной Европы, органы советской военной контрразведки Смерш в числе прочих задач начали поиск тех, кто участвовал в борьбе против советской власти: нацистских преступников и их пособников, членов антисоветских формирований (РОВС, НТСНП и др.), а также политических деятелей царского и Временного правительств, бывших участников Белого движения и т. п. В октябре 1944 г. Сремские Карловцы, где жил Шульгин, были освобождены Советской Армией. Двадцать четвертого декабря 1944 г. Шульгин был доставлен в югославский город Нови-Сад. В своих воспоминаниях Шульгин так описал эти события: «24 декабря 1944 года я медленно брел по направлению к своему дому, неся кантицу с молоком... Было что-то около семи утра, когда я встретил бойца, состоявшего при коменданте Сремских Карловцев... он сказал:
— Комендант просит вас зайти на минуту...
Я согласился, и мы повернули к ратуше, в которой жил комендант... Но коменданта в ратуше не оказалось. Боец провел меня на второй этаж... Кто-то вошел. Я подумал, что это комендант, и обрадованный обернулся. Но это был не он. Передо мною стоял незнакомый мне молодой офицер с лицом “пупса”. Он грозно спросил:
- — Вы знаете, кто я?
- — Должно быть, из ГПУ, — догадался я.
- — Это теперь иначе называется. Вы задержаны...
- — Арестован? — перебил я, пытаясь уточнить.
- — Нет еще. Но это все равно. Оставайтесь здесь и не подходите к окну...
Не заметил, как наступили сумерки... Меня вывели из ратуши на площадь. У подъезда стоял грузовик... Мотор заурчал, грузовик дернулся несколько раз и поехал, подскакивая на ухабах... Наконец остановились у переправы через Дунай. Мост длинною в 800 метров, некогда стоявший тут, был взорван... Нови Сад.... Этот город лежал на той стороне Дуная. Мы погрузились на пароход и направились к противоположному берегу» [8, с. 320—322].
Шульгин был задержан в городе Нови-Сад оперуполномоченным 3-го отделения 1-го отдела Управления контрразведки Смерш 3-го Украинского фронта лейтенантом Ведерниковым. Это было сделано по указанию начальника 3-го отделения А. И. Чубарова (начальником 1-го отдела Управления в то время был подполковник Неживов, а начальником Управления фронта П. И. Ивашутин.
«В Новом Саду ЧК заняла одну из многих бывших фашистских резиденций. Отступившие оставили дом в полном порядке... Туда меня и доставили. “Пупс” передал меня своему начальнику... Начальник “пупса” был ростом несколько ниже его, но старше возрастом. Носил он черную куртку с глянцем. Еврей, как потом оказалось, из Киева. Фамилия? Что-то вроде Косолапый, точно не помню» [Там же, с. 322]. Фамилия капитана в действительности была П. С. Кацалай, а подробности этого допроса, как следует из протокола от 2 января 1945 г., Шульгин впоследствии воспроизведет (хотя и поверхностно) в воспоминаниях [Там же, с. 322—326]. Кацалай «расспрашивал об “Азбуке”». «Тут я был осторожен, так как “Азбука” была конспиративная организация. Правда, секреты давно кончились. Правда и то, что если когда “Азбука” и работала против Советов, то лишь после заключения Брестского мира, так как острие ее было направлено против немцев. Но, возможно, в России еще были живы бывшие члены этой организации. <...> На этом допрос пока что закончился. Капитан куда-то уехал» [Там же, с. 326].
После проведения первичного допроса Шульгин был вывезен в Венгрию. Перед этим состоялся диалог:
« — Сейчас отправим вас на мотоцикле.
- — Куда?
- — В Венгрию. Только вот пальто у вас дырявое и шляпа никуда не годится...
- — Мы вас в одеяло завернем» [Там же, с. 328].
Шульгина усадили в коляску и накрыли одеялом поверх шляпы. «Через некоторое время мотоцикл остановился... Меня раскутали, и я увидел, что сопровождают меня офицер... и водитель боец... Так как дорога становилась все лучше, то ехали все быстрее. Меня обдавало ледяным ветром, и голова замерзла, несмотря на шапку и одеяло. Мне казалось, что на нее надели каску из льда. Где-то остановились. Меня буквально вынули из коляски, ввели в дом... Мы были уже в Венгрии. Подали чай с ромом. Я согрелся... Затем ехали опять» [Там же, с. 329—330]. Наконец, Шульгина привели к месту назначения и разместили в просторной комнате, где даже «горел камин» и «было тепло и уютно» [Там же, с. 330]. Его соседкой оказалась «молодая и красивая какой-то старинною красотою девушка». Состоялось первое знакомство Шульгина с подполковником Кином1, который в дальнейшем будет вести его допросы: «После обмена приветствиями и любезностями он сказал мне: [1]
Пришла какая-то девушка в военной форме. Я привык диктовать и стал говорить, как когда-то выступал в Государственной думе. Но полковник меня остановил: — Нет, так нельзя. И стал диктовать за меня. Мысли мои искажались, и выходило все совершенно иначе, а кроме того, так медленно, что было непонятно, зачем нужна стенографистка... В последнюю ночь полковник заспешил и попросил меня помочь просмотреть материалы допроса, так как машинистки сделали множество ошибок. Этим я занимался с девушками, а он собирал какие-то бумаги и очень спешил, так как необходимо было успеть к самолету. Наконец мы кончили, и он предложил мне идти к себе и поесть перед дорогой» [Там же, с. 231—232].
В Москве 31 января 1945 г. арест Шульгина был оформлен процессуально [И, л. 3]. Шульгин вспоминал, как его везли в Москву: «Нас разместили в самолете... Это был первый полет в моей жизни... Куда мы летели, мы не знали, а только догадывались... Наконец приземлились в Кировограде, бывшим Елисаветграде. Из-за плохой погоды мы здесь пробыли одиннадцать дней... Сопровождавший нас офицер нес какой-то полосатый мешок. Потом дал его мне и спросил: Мы опять летели... Сделали посадку на совершенно голом поле... Снова полет. Сколько летели, не помню... Объявили, что садимся в Москве... Когда вывели из самолета, нас сразу же окружил конвой, который сопровождал до посадки в машину без окон... Автомобиль остановился во дворе какого-то большого здания, которое, однако, мне ничего не говорило. Только потом я узнал, что это знаменитая Лубянка... Затем фотографировали в профиль, в фас. Когда показали, не смог себя узнать. И, конечно, дактилоскопия. Когда все это закончилось, вручили арестантское платье и посадили в камеру...» [8, с. 332—334]. Шульгина допрашивал майор[3] А. А. Герасимов: «Он долго меня допрашивал. Я говорил все, мне нечего было скрывать. Эти допросы совершались по ночам, приблизительно с одиннадцати вечера и до рассвета
Часа в три утра следователю приносили что-нибудь поужинать (или, может быть, позавтракать). Обычно чай, хлеб, колбасу. Я сильно голодал в то время. Поэтому жадно смотрел на поднос. Однажды он оставил на нем кусок хлеба. Я попросил разрешение съесть его. Он разрешил и потом спросил: Я написал[4]. Через месяц Герасимов спросил меня, дают ли мне добавку к пище. Я ответил: Как бы там ни было, но прибавки я не получил» [Там же, с. 340]. В своих воспоминаниях Шульгин описывает необычный случай, к сожалению не указывая точной даты. «Однажды Герасимов сказал мне: — Вас хотят увидеть министры. Пойдемте. Захватив еще какого-то офицера, мы пришли в большой и роскошный зал с атласной мебелью и картинами в тяжелых золотых рамах. За столом, крытым красной скатертью, сидело множество незнакомых мне лиц. Кто из них были министры, я не знал. Я подошел к столу и, сделав общий поклон, сказал по-солдатски: — Здравия желаем. Один из них сказал:
Я начал: — Объяснить это не так просто. Вы, в СССР, являетесь хорошо сконструированной и отлаженной машиной, где одна кнопка управляет другими. Я же не был кнопкой. И исполнял свои обязанности как член Государственной думы, а в отношении власти я не был с нею связан и работал, как говорится, по вольности дворянской. То же самое было и в эмиграции. Я был близок к Врангелю, но знал то, что меня интересовало. До внутренней линии мне не было никакого дела. Вот и все. Спрашивавший меня как-то недовольно поморщился и сказал: — Хорошо, мы поговорим попозже. Меня увели. Дорогою Герасимов мне сказал: Через некоторое время, примерно через час, меня опять позвали. Неизвестный, который, очевидно, был министром, начал: Вся группа, сидевшая за столом, слушала меня крайне внимательно. Когда я кончил, предполагаемый министр поблагодарил меня и отпустил. Герасимов меня похвалил: — Вот сейчас вы отлично говорили» [Там же, с. 340—341]. В настоящее время можно только догадываться, с кем именно беседовал Шульгин — с Меркуловым, Абакумовым или же с кем-нибудь еще 1 Леопольд Треппер, уделивший в своих воспоминаниях место Шульгину, писал, возможно, интерпретируя данное событие: «Всякий раз, когда его вызывали на допрос, зал был битком набит офицерами, пришедшими послушать его очередную “лекцию”» [13, с. 331]. Об ошибках и неточностях, связанных с Шульгиным и содержащихся в книге Треппера, речь пойдет ниже. вым было покончено... и вот новый следователь. Майор Цветаев или Цветков
- — Последнего сна вы меня лишили. Все читаю ваши произведения.
- — Какие?
- — Да вот, ваши мемуары о войне... если бы выбросить там некоторые резкости, касающиеся Ленина, то можно было бы их напечатать...
Но все же, при всей любезности Цветаева, он вел допрос по-герасимовски. Всю жизнь от начала до конца надо было снова рассказывать. И я понял эту механику. Когда начинаются эти дубли, то человек, который говорит правду, будет рассказывать то же самое. Когда же он сочиняет, то может забыть, что выдумал. И при последующих допросах говорить не то, что на предыдущих. Тогда его уличали во лжи.
Так как меня нельзя было поймать на лжи, то мне стали верить» [Там же, с. 342—343].
Протокол допроса Шульгина от 14 ноября 1946 г. [11, л. 248—248 об.] при сравнении с его позднейшими воспоминаниями подтверждает в целом рассказ Шульгина. Речь шла о Викторе Кузьмиче Ильичеве. «Однажды Цветаев сказал мне, что один человек в Югославии сослался на меня, и попросил рассказать об этом арестованном русском, которому грозило нечто суровое ввиду того, что он во время войны добровольно поступил в немецкую полицию. Я рассказал Цветаеву, что однажды ко мне приехал в Карловцы этот человек просить совета, так как он совершенно разочаровался в немецкой полиции. “Это грабители и убийцы”, — сказал он. Я посоветовал
1
Майор Цветаев Евгений Александрович (1908—?) — сотрудник органов госбезопасности. Уроженец ст. Бологое Калининской области. Окончил Ленинградский институт народного хозяйства им. Ф. Энгельса (1929), инженер-экономист. В органах госбезопасности с 1938 г. На 1946 г. — следователь Следственной части по особо важным делам МГБ СССР, майор. В 1956 г. уволен «по фактам, дискредитирующим высокое звание начсостава милиции».
ему бежать куда-нибудь. Он так и поступил, пробравшись в освобожденную часть Югославии, где и попался советским агентам. Цветаев это записал и сказал:
— Вы ему помогли. Вам верят» [8, с. 343].
«От майора Цветаева я перешел к майору Путинцеву. Он опять продолжал эту волынку с моей биографией, был любезен, но менее интересовался литературой. Впрочем, однажды пришел еще один майор [и сказал], что он читает “приключения князя Воронецкого”, тот том, где я рассказываю об Агасфере. Из этого я увидел, что мои произведения ходят по рукам, и потому нет надежды, чтобы они когда-нибудь собрались в одном месте. Так оно и случилось. Полосатый мешок с моими рукописями растаял» [Там же, с. 344—345].
Перед тем, как Шульгин узнал приговор («заключить в тюрьму сроком на двадцать пять лет»), его вызвали к прокурору. «Тут же был и Путинцев. Прокурор, положив руку на две толстых папки, заключавших в себе мое дело, сказал:
— Ну что, Василий Витальевич, ведь это все “дела давно минувших дней”.
Я ответил:
- — Как будто да.
- — Так вы признаете себя виновным в том, что тут написано?
- — На каждой странице моя подпись, значит, я как бы подтверждаю свои дела. Но вина ли это, или это надо назвать другим словом — это предоставьте судить моей совести» [Там же, с. 345]. Узнав о приговоре, Шульгин был потрясен: «Этого я не ожидал. Максимум, на что я рассчитывал, — это на три года» [Там же, с. 346].
- 1
Путинцев Арсений Васильевич (1917—?) — сотрудник органов безопасности; подполковник (на 1947 г.). Уроженец Калужской области. В 1947 г. — старший следователь Следственной части по особо важным делам МТБ СССР. На июль 1951 г. — помощник начальника Следственной части по ОВД МТБ СССР. Репрессирован.
Двадцать пятого июля 1947 г. Шульгин был доставлен во Владимир. Было принято решение о его переводе в Особую тюрьму МВД СССР (г. Владимир). «В 40-е годы Владимирская тюрьма называлась Особой тюрьмой Министерства госбезопасности. В ней сидело около двух тысяч человек. Среди них были и железные маски. Точнее — номерные заключенные. Это, как правило, были vip-узники, чьи имена никто не должен был знать» [14].
В 1990 г. в СССР была опубликована книга разведчика Леопольда Треппера «Большая игра» [13], в которой автор, упоминая о том, как встретился в камере с Шульгиным, громоздит одну нелепицу на другую. Начинается с того, что при первой же встрече в камере Шульгин заявляет совершенно незнакомому человеку: «В тюрьме нам нечего скрывать друг от друга, поэтому докладываю вам, что прошло уже немало лет, как я перестал быть антисемитом. В 1935 году, в Париже, я выступил перед масонской ложей со специальной лекцией на тему “Почему я больше не антисемит”« [Там же, с. 330]. Далее следует рассказ, якобы изложенный Шульгиным Трепперу и
1
Информации о выступлении Шульгина «перед масонской ложей» и тем более о его принадлежности к масонству не имеется. Вместе с тем Шульгин неоднократно подчеркивал, что является мистиком и верил в ясновидение, полагая, что «...в XXI веке... все, что сейчас мы считаем жизнью — религия, наука, философия, любовь и ненависть, социальный строй, формы правления и само государство, — будет определяться ясновидящими, иначе сказать, мудрецами... Представьте себе, например, наши совещания на “высшем уровне”. Правители собирались, чтобы достигнуть “прочного мира”, но они не верили друг другу и потому прочного мира не достигли. Если бы у каждого из них была своя Анжелина (ясновидящая, знакомая Шульгина. — А. Р.), которая читала бы тайные мысли партнеров совещания, Ложь исчезла бы из комнаты “Высшего Уровня”. Они говорили бы только правду и договорились бы в конце концов!... Впрочем, самое главное все же в том, что при помощи ясновидения можно заглянуть в тот мир, откуда никто не возвращается, по мнению Запада, а Восток думает иначе» [15, с. 138—139].
Исторические и социополитические аспекты изучения Русского мира имеющий мало общего с реальным положением дел. Согласно этой нелепой истории, Шульгин, якобы, сам (!) «добился» своего ареста в Белграде и сразу же был доставлен в Москву: «Он решил вернуться в Советский Союз, победа которого льстила его великодержавным чувствам. Привязанный к родимой земле, он желал закончить на ней свою жизнь, пусть даже в тюрьме.
Он явился в советскую военную миссию в Белграде. Молодой офицер НКВД, дежуривший в это время, с удивлением разглядывал этого человека, словно бы добровольно пришедшего в заключение. Он просмотрел списки разыскиваемых лиц. Шульгина среди них не было:
— Можете идти, мы вас не знаем, — сказал ему офицер.
Но Шульгин стоял на своем. Назавтра пришел снова. За письменным столом сидел полковник. Едва Шульгин назвал себя, как полковник вскочил, быстро подошел к нему и, теряя контроль над собой, заорал:
- — Так вы и есть Шульгин, организатор погромов в царской России?
- — Наконец хоть кто-то узнает меня! — сохраняя самообладание, воскликнул бывший главарь черносотенцев.
Его посадили в самолет, который летел в Москву; и он, всю жизнь мечтавший стать летчиком, получил свое воздушное крещение на маршруте Белград — Лубянка» [Там же, с. 330— 331]. Приведенный в нашей статье рассказ об аресте и этапировании Шульгина перечеркивает версию Треппсра. И это не единственное искажение действительности. Заключенный, который не жаждет свободы, — нонсенс! Со слов же Треппера, Шульгин (осужденный на 25 лет) якобы говорил: «Я не хочу, чтобы меня освободили... Надеюсь, мне дадут камеру, где я смогу продолжать писать книги по истории нашей страны» [Там же, с. 331]. Шульгин, якобы, восхищался в камере Сталиным и произносил следующие речи: «Под руководством Сталина наша страна стала мировой империей. Именно он достиг цели, к которой стремились поколения русских. Коммунизм исчезнет, как бородавка, но империя — она останется! Жаль, что Сталин не настоящий царь: для этого у него есть все данные! Вы, коммунисты, не знаете русской души. У народа почти религиозная потребность быть руководимым отцом, которому он мог бы довериться. Ах, если бы Сталин не был большевиком!» [Там же]. Правда, никто, кроме Треппера, подобные рассуждения Шульгина не зафиксировал, что, учитывая большое количество неточностей, делает этот источник сомнительным. Заканчивая повествование о Шульгине, Треппер с сарказмом добавляет: «Ярый антисемит, вдохновитель еврейских погромов, Шульгин был освобожден намного раньше, чем освободили заслуженных коммунистов. Ему предоставили дачу в деревне, где этот деятель, куривший фимиам сталинскому режиму, по сей день продолжает свои труды» [Там же, с. 331 — 332]. Разумеется, никакой «дачи в деревни» Шульгину никогда предоставлено не было, как не было (во всяком случае, публично) и «фимиама» сталинскому режиму со стороны Шульгина.
В ночь на 5 марта 1953 г. Шульгину приснился сон: «Пал великолепный конь, пал на задние лапы, опираясь передними о землю, которую он залил кровью» [8, с. 360]. Вначале он связал сон с годовщиной смерти Александра II, и только потом узнал о смерти И. В. Сталина. Наступила иная эпоха. Однажды Шульгина вызвали на допрос. Следователь, как это обычно делалось, посадил его лицом к свету, т. е. к окну. Шульгин попросил у следователя разрешение надеть шляпу, чтобы свет не так резал глаза. К концу допроса следователь спросил:
« — А вы как? Какие ваши планы?
- — Мои планы? Я вас не очень понимаю. Мои планы не от меня зависят. Я сижу.
- — Да, вы сидите, но я вас спрашиваю на предмет освобождения.
- — Освобождения?!» [Там же, с. 404; см. также: 16, с. 109]. По собственному признанию, Шульгин «чуть не свалился со стула. Многих уже освободили, но со мною дело было плохо. Врачи три раза делали представление властям с предложением освободить меня ввиду преклонного возраста и плохого состояния здоровья. Но им отказывали. А тут следователь говорит о свободе» [8, с. 404].
Шульгин начал собираться, но оказалось, что за годы заключения у него скопилось немало вещей: «Во что их запихивать. Набралось барахла... Незадолго до этого нам выдали новые костюмы — брюки и куртки. Главное затруднение у нас было вот в чем. Последнее время немцы и австрийцы получали массу посылок с родины. Здесь следует отметить большую честность тюремной администрации в отношении этих посылок. При посылках был полный перечень прилагаемых предметов. Этот список по вскрытии посылок проверялся, и решительно все передавалось заключенным. Немцы и австрийцы, зная, что женщины, которые этим ведали, и во сне не видели таких яств, неоднократно просили принять что-нибудь в подарок, но встречали решительный отказ. Когда немцев не стало (их выпустили несколько раньше), я стал получать посылки от них же. Один раз мы остались вдвоем с женщиной, которая вскрывала при мне мою посылку. Я выбрал плитку шоколада и просил ее взять для ребенка. Она в итоге взяла после долгих отказов, объясняя, что это очень строгая ответственность... Набралось всевозможных консервов достаточно. Я не ел ни мясных, ни рыбных консервов, а шоколад копил для Марии Дмитриевны в надежде, что я ее увижу. Больших плиток было шестнадцать штук. Что же мы придумали? Завязали брюки внизу тесемками и наполнили их по пояс всякой снедью. В куртку напихали мягкие вещи и как-то соединили брюки с курткой. Вышло некое подобие человека, а когда его приподняли, то консервы стучали, как кости скелета. Эти неудобопереносимые “мешки” мы притащили в большую камеру, куда собрали освобождаемых в этот день в количестве девяти человек.
И вот наступила торжественная минута. Вошел майор в сопровождении молодых офицеров и стал громогласно читать:
— По указу от 14 сентября 1956 года досрочно освобождаются из тюремного заключения нижеследующие граждане...
Он назвал по фамилиям всю девятку.
— Итак, собирайтесь. По закону мы не имеем права задерживать вас ни одного часу после освобождения. Вы все выедете сегодня же» [Там же, с. 405—406].
Поскольку Шульгину некуда было идти, ему сообщили, что он пробудет «еще немного в тюрьме, пока тюремное начальство снесется с домами инвалидов», и вскоре вместе с сопровождающим его «отправили в дом инвалидов в Гороховец» [Там же, с. 406]. Так Шульгин вышел на свободу. Размышляя над превратностями судьбы, он приходил к парадоксальным, на первый взгляд, выводам. Двадцать пятого ноября 1956 г. он констатировал: «Насмешница судьба, чему, если отбросить все второстепенное, была посвящена моя жизнь? Борьба с теми, из среды которых сформировались впоследствии эмигранты. Но когда пришел последний расчет, кто дал возможность жить? Советы, посадив меня в тюрьму, 12 лет без малого, кормили, поили, одевали, мыли, лечили, обогревали и держали крышу над моей головой. Как я провел бы эти 12 лет на свободе?.. Меня кто-то содержал бы, и кто знает, может быть, чаша моих унижений была бы на свободе хуже, чем в тюрьме. Мое перо, которое не умеет служить, не могло бы меня кормить. В наше время независимые люди не нужны никому. Их место — тюрьма или богадельня. То и другое представили мне Советы, т. е. принципиальные враги, политические противники... Помогали враги. Друзья же, соратники, эмигранты не смогли (я не верю, что они не хотели) помочь мне, и, что важнее, они не помогали моей жене, которая осталась между ними осиротелая, одинокая» (Цит. по: [17, с. 78]).
Потом супругам помогли переселиться во Владимирский дом инвалидов, где условия были лучше, чем в Гороховце. В письме к Даниилу Андрееву, посланном 30 марта 1958 г. уже из Владимира, Шульгин делился впечатлениями: «Дорогой Даниил Леонидович! Пишу вам, сидя за письменным столом. Этим много сказано. С 1945 года не имел этого удовольствия. Переезд наш во Владимир был для нас неожиданным. Транспортировка наша теперь кажется смешной, но когда она совершилась, был “смех сквозь слезы”. Мы ехали на “Победе”, казалось, чего бы лучше. Но дело в том, что эта “Победа” стояла на грузовике. Нас подбрасывало до девятого неба... Зато
Исторические и социополитические аспекты изучения Русского мира здесь мы были вознаграждены удобствами: письменный стол, настольная лампа, шифонср» [Там же, с. 79—80]' .
В вышедшей в 2007 г. при участии Федеральной службы исполнения наказаний РФ книге «Владимирский централ» приводится текст еще одного письма Шульгина к Даниилу Андрееву от 12 июля 1958 г.: «Еще в марте сего года в Гороховец приезжал один человек, очень сердечный и милый в обращении. Поручено ли было ему мною заняться, или же он сделал по собственной инициативе, я еще не знаю, но именно он перевез нас во Владимир, предоставив нам более человеческое существование: здесь, во Владимире, мы виделись и, вероятно, еще будем видеться. Он настаивает, чтобы я вернулся к литературной работе, считая это возможным. В настоящей стадии по его приказанию разыскивают книги, которые напечатаны в Советском Союзе («1920 год», «Дни»)» [Там же, с. 80].
Уже в наше время во Владимирском централе появился небольшой музей [18]. Есть там и стенд, посвященный Шульгину, на котором «представлен любопытный документ: опись посылки, что прислал Шульгину сидевший с ним пленный немец. Посылки убежденному монархисту приходили крайне редко, но тем не менее и в этой была не еда, а... два килограмма бумаги — Шульгин много писал» [Там же, с. 7][5] .
Список литературы В. С. Христофорова // Новая и новейшая история. 2003. № 4. С. 64—111. К. Б. Шустов
