О современном понимании социальных конфликтов и движений в русской истории

Рассмотрены проблемы социальных конфликтов в русской истории XVII — XX вв. и делается попытка их интерпретации на основе материалов современной социологии и обществознания.

Преподавание истории в высшей и особенно в средней школе преследует прежде всего воспитательные задачи и, помимо сообщения учащимся объективных знаний о прошлом, формирует у молодежи, а следовательно и у общества, определенные стереотипы отношения к историческим, а значит, к сегодняшним процессам и событиям. Ибо что есть история, как не magistrum vita (учитель жизни).

Однако в современном преподавании многих разделов истории сохраняется ряд давно отживших, но устоявших до сих пор подходов, оценок и стереотипов, вполне логичных для понимания прошлого в советское время и совершенно негодных и прямо порочных в методологическом и конкретно историческом отношении для нашего времени. Более того, эти подходы опасны тем, что они воспроизводят в массовом сознании ценности и поведенческие стереотипы советского времени.

К числу наиболее одиозных относится оценка роли и значения социальных конфликтов и революции в истории России. Согласно доминирующему в преподавании подходу существует несколько ошибочных и потенциально опасных для гражданского мира клише, которые с прошлого в массовом сознании легко переносятся в настоящее, на современное положение в нашей стране.

Назовем некоторые из подобных оценок социального противостояния.

1. Представление о «ненормальности» социального конфликта в прошлом и настоящем, когда конфликты изображаются как явления, порождаемые злой и внешней относительно общества силой — злодеями-эксплуататорами или государственной тиранией.
2. Субъективно-моралистический подход в оценке социальных противоречий и отсюда однобокое толкование их в «пользу бедных» — т. е. одной страдательной стороны (обычно народных или трудящихся масс).
3. Вытекающее из предыдущих стереотипов представление о единственно возможном разрешении социальных противоречий лишь в форме социального взрыва и революции, в котором идеален только один результат — победа справедливости над абсолютным злом (как апофеоз нашей истории — победа революции 1917 г.).

Таким образом, формируется заведомо неправильное представление о построении такого общественного устройства, когда будут разрешены социальные противоречия, или об идеальном бесконфликтном общественном устройстве. Между тем правильное представление о роли и значении социальных противоречий и конфликтов в истории и в настоящем России заключается в понимании конфликта как явления органического, присущего самой общественной жизни, естественно вырастающего на почве экономических и социальных процессов, причем не являющегося главным двигателем прогресса, а возникающего как рефлексия общества на социально-экономическое и политическое развитие. Понятно, что такая оценка социальных противоборств наиболее остро противостоит традиционно-советскому подходу, усматривающему в любых конфликтах, возникающих в обществе, фундаментальные системные противоречия, требующие революционного разрешения.

Между тем подобный подход сводит всю историю императорской России к социальной борьбе, долгое время неудачной, но результативной с точки зрения накопления традиции революционного движения. Выходит, что происшедший в этот период рост хозяйственного, социального и политического могущества Российского государства, его международно-политический, военный и культурный подъем не более, чем фон, а часто и попятный шаг с точки зрения борьбы за социальную справедливость. Ведь этот расцвет и могущество достигались заведомо негодными средствами — ростом эксплуатации трудящихся, усилением их неравенства и угнетения, закабалением национальных окраин, имперской экспансией за пределы национальной территории и т. д.

Попытаемся обосновать свою позицию на примерах из отечественной истории XVII — XX вв., периода, обычно изображаемого как время перманентного социального конфликта и классовых потрясений.

Начало так называемого «нового периода русской истории» в XVII в. или «бунташного века», в работах советских историков описывается как эпоха крестьянских и городских восстаний, казачьих революций против утверждавшегося крепостного права и самодержавного государства. При этом народная борьба априори признается заведомо справедливой и исторически оправданной уже по причине реакционности крепостного гнета и самодержавия. Между тем приходится усомниться в справедливости такого подхода в духе «истории в пользу бедных». Как показывают современные исследования становления крепостного права, его возникновение было связано отнюдь не с примитивным стремлением феодалов к господству над крестьянами. Оно было результатом синхронного процесса социально-экономического и государственно-политического развития российского общества.

Во всем мире XV—XVII вв. отмечены усилением развития рынка и торговли, что вызвало рост принудительного труда, бывшего в тогдашних условиях единственно эффективным средством повышения производительности. В Восточной Европе (а не только в России) это привело, по словам Ф. Энгельса, ко «второму изданию крепостничества». Но даже в Англии создание системы вольнонаемного труда сопровождалось массовым принуждением к труду сельских рабочих на фермах и промышленных рабочих в работных домах и ману фактурах [11, с. 160, 237]. Аналогичные процессы протекали и в Западном полушарии, где под влиянием роста потребностей метрополий была создана система рабовладельческих латифундий и горных разработок по производству колониальных товаров для Европы. В этом контексте не представляется чем-то необычным возникновение крепостнических отношений в России, где становление единого внутреннего рынка сопровождалось развитием товарного крепостного хозяйства, расцвет которого пришелся на XVIII в.

Одновременно с экономическими предпосылками крепостничество как система, закреплявшая личную зависимость человека, имело и социально-политические предпосылки, связанные с потребностями формирования «регулярного», т. е. правильно управляемого государства с бюрократическим аппаратом, институированием жизни, регулярной армией и четко разделенным правовым статусом и повинностями различных сословий. Это породило возникновение государственного и сословно-корпоративного (общинного) крепостного права, распространенного в начале XVIII в. на все категории российского населения [9, с. 360—415]. Таким образом, крепостное право развивалось и «снизу» — в связи с экономическими потребностями и «сверху» — по инициативе государства, что объединяет бытующие в российско-советской историографии «без-указную» и «указную» гипотезы происхождения крепостного права. Поэтому можно согласиться с теми исследователями, которые настаивают на всеохватывающем характере крепостничества в России, соединявшего три его формы: а) частную для помещичьих крестьян; б) общинно-корпоративную для всех крестьян, казаков, духовенства и городских сословий; в) государственную для всех категорий населения [Там же, с. 361—377]. Таким образом, крепостничество возникло спонтанно, в соответствии с объективными потребностями развития страны и, вопреки мнению записных «народолюбцев», объективно во благо народным массам, так как рост хозяйства способствовал в том числе подъему производительности народного труда и, следовательно, повышению его культуры и благосостояния.

Тем более важен вопрос о причинах массового антикрепостнического движения и его роли в историческом развитии России XVII—XIX вв. Коснемся вначале общих положений о причинах и характере социальных конфликтов в обществе, как их излагает современная социологическая теория [14]. Она утверждает, что основой развития любого человеческого общества является процесс общественной дифференциации и усложнения человеческих функций, что создает неравенство как в части общественного разделения труда, так и в распределении продуктов и ресурсов. Другим источником напряженности и конфликта являются межгрупповые и внутригрупповые противоречия в силу того, что индивидуальные и мелкогрупповые интересы никогда не бывают полностью совместимыми. В силу этого фактором изменения общества являются столкновения различных социальных групп и комбинации общественных интересов и движений [Там же, с. 57—59]. Важнейшим моментом такого подхода является утверждение постоянного возникновения конфликтов в обществе, их органичный характер [4]. Второе ценное утверждение, вытекающее из положений социологической теории, заключается в оценке социального конфликта как противоречивого явления, несущего в себе как инициативу изменений, так и препятствие им ввиду того, что в значительной мере социальное противодействие направлено против общественной и индивидуальной дифференциации. Наконец, оценка роли социального протеста в общественном развитии скорее единственно может быть сделана лишь в связи с той мерой объективного хозяйственного, социально-политического и культурного прогресса, который созидается этим движением [Там же, с. 260—270].

Переходя к причинам протестных социальных движений в имперской России, следует отметить, что они были порождены объективно необходимыми, но чрезвычайно болезненными базисными переменами в системе общественной организации и разделения труда, наступившими в период формирования крепостнического социально-экономического строя в XVII— XVIII вв. Эти перемены сопровождались формированием но вых норм социального взаимодействия, государственных и общественных институтов, легитимизировавших новый социальный статус общественных групп и их иерархию. Наконец, на экономические и социально-политические процессы налагались острые последствия цивилизационной модернизации, осуществленной московскими и петербургскими царями, начиная с Алексея Михайловича. Социальные движения этой эпохи были вызваны действительным ухудшением положения народных масс, ростом государственного тягла и сословных повинностей. Но понимание мотивов протеста не должно подменяться его апологетикой, поскольку объективно рост эксплуатации был ценой прогресса, платить за который приходилось всем социальным слоям, в том числе и так называемым «привилегированным».

Роль позитивных оценок социальных движений XVII— XVIII вв. еще более снижается, когда мы видим характер, цели и программу этих выступлений. Погромные по форме, они сопровождаются массовым истреблением правительственных служащих, дворянства и зажиточных слоев города и деревни, материальных ценностей, вплоть до бытовых предметов, представлявшихся бунтовщикам проявлением ненавистной господской культуры. Подлинная сущность народных движений — это их стихийность, борьба не столько «за», сколько «против», не за ясную цель, а против врагов, которые виделись в представителях власти и знати, богатеях-эксплуататорах, носителях нового в хозяйстве и социальных отношениях, обычаях и культуре. Позитивная программа выступлений ограничивалась целями установления народоправства в форме власти «мужицкого царя» или казачьего круга, сословного «поранения», снижения или полной отмены государственных и помещичьих повинностей [1, с. 93—129; 3; 13]. В сущности, это было стремление к патриархальному равенству и общности, распространенному на имущество и людей. Реализация этой программы привела бы к утрате Россией ее государственной целостности, подрыву хозяйства, социальной деградации, потере международного статуса [11, с. 435].

Следует уточнить и позитивную роль народных движений в формационном переходе к капитализму в России, в поворотную «эпоху 1861 года». Ленин называл ее «побочным продуктом революционной борьбы» [7, с. 179], из этого примера выводил особое учение о «революционной ситуации», которая якобы являлась важнейшим условием смены социально-экономических и политических порядков в стране. Развивая ленинские идеи, советские исследователи нарисовали апоплексическую картину «мощных струй» демократического движения в его «демократических формах», сливавшихся с волной массового антикрепостнического движения крестьян и работных людей, которые вынудили правительство Александра II пойти на отмену крепостного права [12, с. 5—12, 14, 69 и др.].

Настораживает против таких оценок ничтожный удельный вес бунтарей в массе крестьянства — менее 40 тысяч участников на 40 миллионов крестьянского населения страны [10, с. 167]. Настоящая роль массового движения в подготовке «Великой реформы» не в его реальной опасности, а в том, что жупел новой «пугачевщины» правительство активно использовало для принуждения помещиков к уступчивости в крестьянском вопросе. Лишь подготовка реформы, начатая сверху по инициативе Александра II, вызвала подъем волнений крестьян, пик которых пришелся уже на время после оглашения «воли» 19 февраля 1861 г. В 1861, 1862 и 1863 гг. произошло соответственно 1859, 844 и 509 крестьянских выступлений [5; 6], размах которых скорее вредил, а не помогал правительственным усилиям по дальнейшему реформированию страны.

Еще более сложно, на наш взгляд, толкование событий революционной истории России начала XX в. Кажущееся противоречие при разговоре о революции, из которого не может выйти современная российская историография и, как следствие, учебно-образовательная традиция, заключается в невозможности соединения двух ее начал — политической борьбы за свержение самодержавия и установления демократических свобод, а также ее результаты, приведшие к созданию советской авторитарной системы. Описание революции как празд ника свободы, торжества справедливости, желанного возмездия противоречит ее фактическим результатам: установлению диктатуры, подавлению свобод, созданию неэффективной и несправедливой социальной и хозяйственной системы. Это противоречие разрешается разделением роли политической и социальной революции в русской истории.

Мы утверждаем необходимость политического развития и прогресса, достижимого в результате политической борьбы и осуществляемого путем реформ или политических революций, но отказываемся от апологизации социальных конфликтов и, как их вершины и конечного результата, социальной революции. Следует признать исторически оправданной и справедливой борьбу за политическое развитие общества, которая совершалась в русской истории XIX—XX вв. Но одновременно приходится утверждать, что социальный протест и борьба, на фоне которых проходила политическая трансформация русского общества, несли в себе разрушительный, реакционный заряд, в конечном итоге разрушивший тот социальный и экономический прогресс, который развился в России к началу XX в. и был связан с углублением и усложнением социальной дифференциации, с формированием буржуазных элементов общества и хозяйства. Здесь же следует поставить вопрос об ответственности тех политических сил страны, которые в угоду верности утопическим теориям и ложно понятому народному благу разжигали и распаляли народное недовольство и борьбу, носившие ярко выраженный антибуржуазный характер.

Конечно, нельзя отчуждать социальный протест от истории, но следует максимально четко определить его место в историческом процессе, который видится нам в следующей формуле. Народные движения были плодом и органичным фоном социального развития, они вполне могут быть оправданы с морально-этической точки зрения, особенно в связи с действительными тяготами народной жизни. Однако по своей природе это консервативная, а часто прямо реакционная сила, не двигающая, а сдерживающая общественный и хозяйственный прогресс, определявшийся успехами государственного и социИсторические и социополитические аспекты изучения Русского мира ально-культурного развития, проходившего вопреки, а не благодаря народным движениям. Историческую роль народных движений можно описать понятиями, сходными с определениями Г. Зиммеля — теоретика конфликтологии.

1. Социальное противостояние — важнейшая форма социализации, способствующая развитию общества.
2. Конфликты устанавливают и поддерживают общественный баланс сил.
3. Социальные конфликты — способ смягчения социальной напряженности, так как действуют как выбросы излишней общественной энергии, они спасают общество от саморазрушения.
4. Идеология в конфликтах — средство их обезличивания, она способствует их ожесточению путем обобщения и символизации образа врага.
5. Формы преодоления конфликта заключаются в его: а) »урегулировании» путем компромисса сторон; б) «разрешении» путем уничтожения предпосылок; в) «устранении» — путем гибели одной из сторон [2, с. 501—508].

Таким образом, социальные конфликты являются обязательной составляющей общественной жизни, их можно сравнить с человеческой температурой, высокий или низкий уровень которой является в первом случае свидетельством болезни, во втором — смерти организма. Призыв и оправдание классовой борьбы в истории, вплоть до признания «диктатуры пролетариата» как высшей формы ее проявления (так по

В. И. Ленину трактуется ее настоящий смысл [8]), являются фактическим призывом к омертвлению общества.

Исходя из вышесказанного, еще раз попытаемся определить роль историков в воспитании массового сознания в современной России. Перед нами стоит задача формирования толерантного общественного миропонимания. Необходимо создавать представление об идеальном обществе не как о бесконфликтном, а как о таком, в котором конфликты — естественный фактор развития, а их преодоление осуществляется путем социального компромисса или (и) смягчения и устранения их источников, а не сторон. Нам думается, что следует формировать понимание утопичности образа бесконфликтного обще ства на примерах социальных конфликтов в истории и в настоящем России.

Наша цель — развитие гражданского общества, гармоничного не ввиду его бесконфликтности, а в силу гражданской позиции его компонентов — индивидуумов, общественных структур, властных органов, состоящей в стремлении к постоянному диалогу и сотрудничеству.

Гражданское общество — это не итог, а процесс. Свою роль в его формировании и развитии должны осознать и мы — историки. Наше призвание — во имя будущего России утверждать в обществе не пафос борьбы и разрушения, классовой и социальной нетерпимости, а пафос созидания на основе социального сотрудничества и компромисса.

Список источников и литературы

1. Андрущенко А. И. Крестьянская война 1773—1775 гг. М., 1969.
2. Зиммель Г. Избранное. Т. 2. М., 1987.
3. Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. XIX век. М., 1978.
4. КоузерЛ. Основы конфликтологии. СПб., 1999.
5. Крестьянское движение в России в 1861—1869 гг.: Сб. документов. М., 1962.
6. Крестьянское движение в России в 1857 — мае 1861 г.: Сб. документов. М., 1963.
7. Ленин В. И. Крестьянская реформа и пролетарски-крестьянская революция // Ленин В.И. Поли. собр. соч.: В 55 т. Т. 20.
8. Ленин В. И. Государство и революция // Там же. Т. 33.
9. Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX вв.). СПб., 1999. Т. 1.
10. Пантин И. К, Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Революционная традиция в России. М., 1986.
11. Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964.
12. Революционная ситуация в России в середине XIX века. М., 1978.
13. Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII—XIX вв. М., 1967.
14. Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. М., 1999.

В. Н. Шульгин