Дуть и бегать (семантика и этимология)

ным. Предполагается, что окончательная версия будет содержать рассмотрение некоторых новых аспектов темы, а также обширное Приложение, посвященное теме и тексту дыма в русской литературе.}}

С НЕДАВНЕГО ВРЕМЕНИ на улицах Петербурга появились небольшие стенды, размещенные непосредственно у проезжей части улицы и рассчитанные, очевидно, на проезжающие мимо машины, точнее, на их шоферов. Человеку постороннему, не связанному с передвижением по городу на машинах и не обладающему познаниями в области новых технологий и, тем более, не владеющему их языком, не очень понятен (или, вернее, почти непонятен) сам смысл таких сообщений, кроме разве особенно любопытных и интригующих.

Само сообщение, о котором идет речь, выглядит следующим образом:

• 0,035 на мобильнике
• 0,025 $ за SMS Дуй из города! Дуй из города! Уверенная связь в области.

Далее слева — упрощенное изображение телефонной трубки Ф и при ней справа — 140—6000 и строкой ниже: spb.beeline.ru, а еще правее — @ Билайн.

Среди этой невнятицы для автора-непрофессионал а все-таки была интенция понять хоть что-либо. Бросгыось в глаза противопоставление города и области. Единственно понятными для автора этой статьи были фраза Дуй из города!, понятая как довольно грубое, не без элемента некоторой издевки (чтобы не сказать хамства) предложение

покинуть город, обращенное, как первоначально предполагалось, к «областникам» и завершающие сообщение слова — Уверенная связь в области. Эта фраза (не без подсказок) несколько прояснила ситуацию — шоферу-петербуржцу не следует бояться покинуть Петербург, потому в «телефонных» делах там не хуже, чем в Петербурге.

Иначе говоря, оказалось, что в навязчивой рекламе очередного тарифного плана, темной для автора этой статьи (SMS, электронный адрес, логотип билайна), в конечном итоге оказалась полезной только фраза Дум из города'. По существу реклама предлагала в чрезмерно залихватском тоне не столько ехать/д у т ь из, сколько ехать/д у т ь в область.

В этой статье речь пойдет о глаголе дуть в значениях ‘убираться’, ‘убегать’ в контексте многочисленных связей и.-евр. *dheu~, его рефлексов в других языках индоевропейского круга, его этимологии. Стандартной формулой (с вариантом), из которой следует исходить, является Дуй отсюда [поскорей, прочь, с глаз вон, куда глаза глядят и т. п.].

В дальнейшем в центре внимания будет глагол дуть в его императивной форме и в значении ‘беги!’, ‘убирайся’, ‘удались’ и т. п. и, конечно, в представляемом обычно как исходное значении ‘дуть’ (англ. blow, нем. blasen, франц, souffler и т. п.).

Даль I⁴, 1252—1253 приводит весьма значительное число примеров, в центре которых находится глагол дуть. Некоторые из них совпадают с приведенными выше, другие представляют собой вариации известного и, наконец, третьи вполне оригинальны и самостоятельны. Следует обратить внимание на часто проявляющуюся тенденцию к звуко-изобразительности. Наиболее близки к вышеприведенным примерам такие, как Ду и до горы: в гору наймем да подпряжем', — Ду й его горой! (бранн.) ‘чтоб его раздуло!’; — Ду й его!‘бей!' и др. Но и — Дуть во весь дух ‘скакать на лошадях’, ‘ехать во всю прыть’; — дуть губы ‘сердиться’; — Пусть бы невестка и дура, только бы огонь пораньше дула; — Бог дунет — все будет!; — Дуй не дуй, а Велик день у порога; — Погоди дуть, еще дадут; — Дуй, Дунька, подувай Акулъка и др.

Фразеология с глаголами дуть в словаре русских говоров представлена явно недостаточно. Впрочем, ср.: Не с-за гор погодушку | Ветер дует, | А все надувает; — Он уж дуй-подувай... робяты-ти убежали дуй-подувай. Да она уж уехала дуй-подувай (СРНГ 8, 1972, 74). По необходимости скудны сведения относительно слова доути, дъмоу, -еть, относящиеся к древнерусским текстам [см. Слов, др.-русск. яз. XI—XIV вв., т. III, 1990, 100; Слов, русск. яз. XI—XVII вв., т. 4, 1977, 378—379, ср. Ожегся на молоть и на воду дуетъ]. Характерно, что, кроме дути, дму и дую ‘дуть’, остальные выделяемые значения чисто «технические», прикладные — ‘приводить в движение мехи’, ‘работать мехами’; ‘работать’, ‘действовать’ (о доменной печи), ср. также дутируду, железо'. За пределами перечисленного остаются значения, связанные с вздутием — физическим (Сладокъ медь, да брюхо дм ет 6, XVI в.) и относящимся к свойствам человека, его манере держаться (ср.: надменный & вид, поведение, но и Богатство дметъ, а нищета вдвое гнетъ. Сим. Послов., 196, XVII в.). Характерно, что существует большой разрыв в круге значений между древнерусским, включая XVII в., и XVIII в.и далее. Всё это позволяет думать о существенной скрытой части семантики слова дуть.

В процитированном выше примере (СРНГ 8, 1972, 274) стоит обратить внимание на фрагмент ... робяты-ти убежали дуй-подувай, который можно было бы перефразировать как «ребята-то убежали и б е г и - у б е г а й» (то есть убежали и должны бежать-убегать далее). Формула дуй-подувай трижды появляется в достаточно ограниченном контексте и выступает в роли рефрена. Тема бега-убегания реализует себя в императивном модусе и безусловно связана с идеей движения, так сказать, у-дуй/у-беги. Главный agens дуновения, дутия — ветер и как природное атмосферное явление, и как мифологизированный образ очеловеченного Ветра (*Ие-Гег-, суффикс активного деятеля), с которым по преимуществу и связано движение. Собственно говоря, движение и опознается по таким природным явлениям, как дуновение ветра, течение воды, трепетание листьев, а также по всему живому, что двигается.

Приведенные выше примеры уже дают представление об известной семантической сопряженности слов дуть и бегать, в более широком понимании двигатъся/передвигаться — и преимущественно линейно, и в разные стороны — распространяться, рассеиваться, разлетаться, испускать пар, дымиться и т. п. Обращение к конкретным языковым данным свидетельствует, что дуть означает нередко не только движение воздуха, но и бег, бегать и является, пожалуй, в этом виде семантической фреквенталией. Подобные примеры, когда слово со значением ‘дуть’ обозначает и ‘бегать’, легко найти в немалом количестве современных языков с той, однако, разницей, что дуть (‘flato, flare’) является исходным и основным значением, а дуть (‘curro’) — метафорическим использованием первичного значения, предполагающим подчеркнутость и энергичность «бега-бегания» как действия, совершаемого живыми, одушевленными существами.

Но особенно показательны данные древних индоевропейских языков, отсылающих к еще более глубоким «праиндоевропейским» истокам. Речь идет об исходном корне с вокализмом -е- и.-евр. *dheu~, весьма полно представленным в самых разных индоевропейских языках и при этом в разных вариантах вокализма одного и того же корня — *dheu~, *dhou~, *dhu-, *dhu- с существенно общим кругом значений (кроме, может быть, одного случая).

Вариант с вокализмом -е- (*dheu- -1) представлен достаточно хорошо в целом ряде древних индоевропейских языков. Среди них (и при том выборочно) можно назвать такие надежные примеры, как-то: др.-инд. dhav-, *dhavate ‘бежать’, ‘течь’, с продленным корневым гласным dhavati (ср. dhdutf- ‘источник’, ‘ручей’); ср.-перс, dawidan ‘бежать’, ‘спешить’, памир. dav- ‘бежать’, ‘течь’; — др.-греч. вга>, эпич. Oelco ‘бежать’, ‘быстро двигаться’, передвигаться’, ‘состязаться в беге’ и др.; futur. Oevaopai ‘бежать’, Ообд ‘быстрый’, OoatfD, о быстром движении; гр.-иллир. 0udv xppvpv ‘источник’ (Hesych.); — может быть, ср.-ирл. doe, о море как бурно движущемся — *dheuia, и др.

Несколько иной круг значений связан с корнем *dheu- -2, являющимся спецификацией только что рассмотренного *dheu- -1 ‘бегать/ бежать’. Более того, *dheu- -2 тоже акцентирует значение убегания из здорового состояния, из самой опустошающейся, покидаемой жизни. Это *dheu- -2 обозначает исчезание, медленное умирание, потерю сознания, наконец, выход из жизни в смерть. Этот круг значений лучше засвидетельствован в западной (европейской) части индоевропейских языков. Полнее всего рефлекс *dheu- -2 представлен в германских языках, ср. готск. daufus ‘смерть’, др.-в.-нем. tod, др.-англ. deaf, др.-исл. daudr, а также готск. diwans (<*dheu-ono-) ‘смертный’, др.-сакс. doian ‘умирать’, др.-исл. deyja, do (< dow), ddinn ‘умирать’ и др. Сюда же следует отнести и др.-ирл. duine (<*dhu-n-io~), кимр. dyn, корн., брет. den ‘человек’ (букв. — ‘смертный’). Предположительно относят к *dheu- -2 и лат./шшл ‘труп’; ‘смерть’, ‘гибель’; ‘похороны’, ‘погребение’. Вариант с расширением -ei-, -i- представлен в др.-ирл. dith (<*dhuTtu) ‘конец’, ‘смерть’; др.-англ, dwinan ‘исчезать’, ‘снимать’, ‘убавлять’, ‘отнимать’. Особо надо отметить арм. di ‘труп’.

Вариант *dheu- -3 ‘блестящий’, ‘яркий’; ‘блестеть’, ‘сиять’ представлен в др.-инд. dhavald- ‘сияющий белизной’, dhavati ‘делать сияющим, чистым’; авест. fradavata ‘отчищенный’; др.-греч. 0одд... Аощлрбд, боыош kapjrpvvai (Hesych.). — В ряде языков в подобных случаях семема, определяемая словами блестящий, сияющий, яркий, отсылает к взвешенным пылинкам, попавшим в луч солнца (см. ниже).

Вариант *dheu- (fdheuo-, видимо, *dhue~, иногда с расширителями корня -к-, -5-) -4 зафиксирован во многих индоевропейских языках многими примерами высокой ценности с точки зрения информации в области семантики и внеязыковых реалий. Обращает на себя внимание, что подавляющее большинство примеров характеризуется расширителем корня -т- [хотя крайне редко и, к тому же, не всегда достоверно в таком качестве выступают -Г-, -к-, -g-, -п-, чаще и достовернее -/-(ср. др.-инд. dhuli-, dhull ‘пыль’, ‘пыльная почва’, ‘мгла’, ‘чад’; лат. full-go ‘сажа’, ‘копоть’; лит. dulis ‘подкур’, ‘гнилушка’, dulesiai ‘тлен’, ‘гниль’, dulke ‘пыль’, duleti ‘тлеять’, ‘истлевать’, ‘куриться’, лтш. dulajs, dulejs скорее курящийся, чем горящий факел при окуривании пчельника; русск. дуло и др.) и -п- в глаголах, ср. др.-инд. dhundti ‘двигаться туда и сюда’, ‘раздувать’, ‘распалять’, ‘раскуривать’ и т. п.]. — В целом с *dheu- -4 связываются такие значения, как в именах существительных — ‘дым’, ‘чад’, ‘угар’, ‘пар’; ‘мгла’, ‘туман’; ‘пыль’, ‘прах’; ‘дуновение’, ‘запах’ и др., а в глаголах — ‘дымить(ся)’, ‘чадить’, ‘испускать пар’, ‘пылить’, но и ‘поникать’, ‘уменьшать’, ‘глушить’, ‘укрощать’ (ср. соответствующее соотношение в нем. dampfen — dampfen), ‘рассеиваться’, ‘распыляться’, ‘разлетаться’. Одним словом, в самой сердцевине *dheu- -4 f.*dhu-) с расширителем корня -т- находится образ дыма как феномена, связанного с горением, особенно с тлением и имеющего неустойчивую форму-объем, и быстро рассеивающегося и оставляющего после себя гарь и горькое сознание крушения иллюзии. Всё прошло, как дым, — скажет Тургенев, и примерно это же говорили и задолго до него и после него. Надежда и разочарование идут в одной связке.

Как быстро дым рождается из искры, костра, пожара, как бы стремясь к достижению своего максимального объема, так же быстро (и даже еще быстрее) он рассеивается, сходит на нет, умирает. Так и случается, что «пространство дыма» вмещает в себя два противоположных по своему характеру процесса — расширение-надувание и сужение его, растворение вплоть до полной его ликвидации (о дутье-надувании см. несколько ниже).

В связи с темой дыма естественно обратить внимание на рефлексы и.-евр. *dheu- с расширителем корня -т-. Довольно полное перечисление значений и.-евр. *dheu- -4 см. Pokorny I, 261—262: «stieben, wirbeln, bes. von Staub, Rauch, Dampf; wehen, blasen, Hauch, Atem; daher dampfen, ausdunsten, riechen, stinken; stiirmen, in heftiger, wallender Bewegung sein, auch seelisch; in heftige, wirbelnde Bewegung versetzen, schiiteln». — Эти значения находят свое выражение во многих индоевропейских языках, особенно когда речь идет именно о примерах с расширителем корня -т- и разном вокализме корня.

Ср. немногое из многого: др.-инд. dhuma ‘дым’, ‘пар’, dhumaya ‘дымить’; — др.-греч. Ovpdg ‘жизненное начало’, ‘дыхание жизни’; ‘воля’, ‘стремление’; ‘душа’, ‘сознание’; ‘чувства’, ‘мысли’; ‘страсть’ и др.; бщиаа) ‘окуривать’, ‘чадить’ при босо ‘совершать жертвоприношение’, ‘сжигать жертву на алтаре’; — лат./й/иил ‘дым’, ‘пар’, ‘испарение’, ‘туман’, fumo ‘дымиться’, fiimigo ‘окуривать’, ‘воскурять’; fumosus ‘дымный’, ‘дымящийся’, ‘чадный’, fumificus ‘чадящий’, ‘производящий дым’; лит. dumas ‘дым’, dumti ‘дуть’, ‘окуривать’; — лтш. dumi (Plur.) ‘дым’, dumot ‘дымить’; прусск. dumis ‘дым’; русск. дым, дымить; — др.-в.-нем. turnon ‘вертеться в кругу’, toum ‘дым’, ‘чад’, ‘пар’; и др.-сакс. domian ‘дымить(ся)’; — ср.-ирл. dumacha (Plur.) ‘мгла’, ‘туман’ и др.

Еще одна проблема возникает в связи с праславянскими рефлексами индоевропейского корня *dheu- с разной огласовкой. Бесспорно, что и.-евр. *dhou- отражается в праславянском как *du~. Сложнее вопрос о рефлексе и.-евр. *dheu- в праславянском. Похоже, что этот корень мог бы отразиться как *d’u~, хотя подобная палатализация могла иметь место и позже и, к тому же, частично, ср. русск. дюжий при дужий, дужитъ, ср. лит. daug ‘много’, лтш. daudz, прусск. daug- в топонимии и антропонимии.

Круг праславянских рефлексов и.-евр. *dhu- и *dhu- характерен тем, что он подключает к уже приведенным выше примерам два новых типа, хотя и представленных очень немногими примерами, причем в первом случае расширителем корня выступают не только -т- (!), но и -x-/-s-, -к-. И.-евр. *dhu- органически отражается в праслав. *dy~. Расширитель корня -т- надо выделить среди других элементов, выступающих в этой функции и делающих *dy-m- основой, бросающей луч света на семантику этого слова и на его окружение, которое помогает решить вопрос происхождения некоторых ключевых понятий. Но сначала — исходный словарный материал. Пожалуй, самый показательный пример, по сути дела сразу отсылающий к этимологическому решению, относится к 1514 г.:... и весь градъ въ пламяни и курении дыма мняшеся воздыматися ему (Ник. лет. XIII, 19). Здесь перед нами своего рода figura etymologica: первое и главное, что воздымается — дым, которым и мотивируется воздымание, то есть поднятие кверху. Принимая эту связь во внимание, можно в известной степени увидеть эту «дымовую» образность и в ряде других примеров, ср., например: И всгъдающу ему на конь, и внезапу конь воздымяся, и паде о земълю и ум-ре (Кн. Степ., 299. 1560 гг.): за вздыманием коня как отдаленная мотивировка стоит образ вздымающегося кверху дыма; как бы вздувающегося, вспухающегося (словарные значения, ср.: Вздымася утроба. Ж. Варл. П. 25. ~ 1589, см. Слов, русск. яз. XI—XVII вв., вып. 2, 1975, 150, ср. Там же вздымъ (воздым) ‘подъем’, вздымка, вздымщик, вздыма-ти, воздымати, взднимати ‘поднимать кверху’. Примеры этого рода обильно представлены и в современных диалектах, ср. вздым ‘подъем’, вздымка ‘поднимание’, вздымки ‘взятки’, вздымнуть ‘поднять’, ‘приподнять’, ‘поднесть вверх’ и даже вздыморылить ‘заноситься’, ‘задаваться’, ‘важничать’, вздыморылка ‘тот, кто долго сердится, дуется и делает все назло окружающим’, ‘зазнайка’, вздыморыльничать (СРНГ 4, 1969, 263), предполагающие в качестве источника праслав. *vbz- & *дутъ, определенно подчеркивающее связь с движением дыма вверх, кверху. В известном смысле параллельный ряд выстраивают слова, в которых вместо дым- появляется дын-, ср. вздын (то же, что и вздым), вздынуть(ся) ‘поднять’, ‘приподнять’, ‘подняться, взойти наверх’, вздыняться, то же, но и вздыть (вздыму, вздымешь), то же, что и езды ну ть.

Основной семантический предикат дыма — стремление вверх в сочетании с тем, что, чем выше поднимается дым, тем больший объем он занимает («раздувается») и, пройдя свой максимум, начинает рассеиваться, исчезать, таять (так сказать, самоликвидироваться).

Что касается этимологии слова дым, то она хорошо и давно известна, но этимологи долгое время не обращали внимания на целый класс родственно связанных с этим словом других слов, казалось бы не имеющих с дымом никаких связей. Впрочем, подступы к этим «другим» словам стали обнаруживаться еще в начале XX в. (С. С. Младенов // РФВ LXII, 1909, 262-265; I. Suman // DS XXI, 520 и сл.), а во второй половине XX века связь с этими «другими» словами получила свое полное подтверждение (см.: G. Jacobson. ‘Hauch’, ‘Wort’ und ‘Gedanke’ im Slavischen // Studia Slavica Upsaliensia I, 35 и сл.). Особо надо отметить словарные статьи *duma, *dumati (ЭССЯ 5, 1978, 154—156).

Эти «другие» слова, связанные с праслав. *бутъ и далее с и.-евр. *dhu-m~, относятся к высокой сфере духовного и предполагают праслав. *duma, и.-евр. *dhou-m~. Достаточно сказать, что к этой сфере принадлежат обозначения слова, речи, мысли, размышления, думы; ума, разума, памяти; рассуждения, намерения, целеполагания и т. п. (ср. также укр. дума применительно к эпической песне, исполняемой под звуки кобзы или бандуры). Тот же круг «высокого» характеризует и отыменной глагол праслав. *dou-m-ati, и.-евр. *dhou-m-. Круг этого «высокого» включает в себя глаголы со следующими значениями: ‘думать’ (в частности, напряженно), ‘раздумывать’, ‘задумывать(ся)’, ‘мыслить’, ‘размышлять’; ‘говорить’, ‘разговаривать’; ‘помнить’, ‘предполагать’, ‘советовать’; ‘мечтать’, ‘помнить’ и т. п. (ЭССЯ 5, 1978, 154—156). Без качеств, предполагаемых этими предикатами, трудно представить себе homo sapiens и тем более той части человечества, которая находится на острие стрелы эволюции в духе Тейяр-де Шардена.

Это «высокое» подлинно. Но есть и ложное, пытающееся рядиться в одежды «высокого». В таком случае это «мнимо-высокое» воплощается в противоположном «высокому» — в гордыне, надменности, высокомерии, заносчивости, кичливости, «высоколобости», в конце концов разоблачающих самих себя.

Несколько слов о лексеме надменность и связанных с нею примерах. Один из них — слово надмение (надьмгъние), действие по глаг. надуты. Характерно свидетельство древнерусского текста — Иже ся великъ творить саномъ и тгъломъ, а не мужеством и доблестию, то подобенъ естъмтъху, иже не товара исполнениемъ красенъ, но вгътрьнымъ надмени-емъ (Ис. и Варн. 11, XIV—XV вв.); — ... въ безпамятие дошелъ ecu, или за-бытьемъ божественных и священныхъ правилъ, и противяся имъ, надьмгъниемъ и гордостью поднимался (Поел. мт. Ионы еп. Симеону, 1456); — надменый ‘высокомерный’, ‘надменный’, ‘горделивый’: Аще гса ь въехощетъ и унгъм не слово надмено, но силу, убо не въ словеси царство бэ& ие, но въ силгъ (Козма Инд., 165, XVI в. ~ XIV—XV вв.); — надмленый ‘надменный’, ‘гордый’: Якоже бо на искру огньную, аще убо дунеши, запалиши пламень; аще ли плюнеиш, угасиши; и обоимь ты властнихь ecu. Тако и о вражды искреняго: аще убо надмлен а и изум лена принесеши словеса, въспаляеши оного огнь, раздижеши юглие; ащи ли утишена и облегчена, прежде даже огню не въжещися, погасилъ ecu гнгъвъ весь (ВМЧ, Сент. 14—24, 1148. XVI в.; Слов, русск. яз. XI—XVII вв., вып. 10, 1983, 71). — Существенно, что надмение обозначает и болезненное увеличение в объеме, вздутость, припухлость, опухоль (см.: Там же, 71). Ср. также диалектные данные — надметься ‘надуться’, ‘раздуться’, ‘вспухнуть’: А надмеется он, это все равно как надуется, вот и надмеется; — надменье, надменчивый ‘настойчивый’, ‘упрямый’др. (СРНГ 19, 1983, 238—239).

Нужно сказать, что уже в древнерусских текстах слово надмение пишется неточно, по крайней мере, как правило. Однажды встречается написание надьмгъние, что, кстати, подтверждается и бесприставочной формой этого слова, ср.: дъмени" (дмение) ‘надменность’, ‘спесивость’ [Гртьху обргьтельникъ диаволъ, дъмения дгълома обидивааго и пргъзорива-аго величания съпаде (Сл. Ио. Злат. Усп. сб., 429, XII—XIII вв.); — Гордости и дмения на ближняго никако же держите (Ж. Алл. С., 101, ~ 1578) и др.]; — с.-хорв. (стар.) надам, надма ‘вздутие’, ‘бугорок’ (< праслав. *пабът-; см. ЭССЯ 22, 1995, 18); — надмать ‘надуть’, ‘наполнить воздухом’, ‘нагнать’, ‘пригнать’ (ветер надмет тучу; СРНГ 19, 1983, 238); ср. также др.-русск. дмити ‘надувать’, ‘нагнетать воздух мехами’, ‘делать надменным’; дмитися ‘надуваться’, ‘делаться надменным’ (Слов, русск. яз. XI—XVII вв. 4, 1977, 250). Помимо слова дъмение в значении ‘надменность’, ‘спесивость’ и т. п. следует упомянуть ту же лексему, но в двух других значениях — ‘дуновение’ и ‘дыхание’, ср. соответственно, с одной стороны, — неможеть двигнути направитель, донде же ко-рабл не будешь вовлеченъ въ море, но по дменыо вгьтра (ФСт. XIV, 143 а—б); — Дм енье есть со(т) обла(к) г^лемый вгътръ згьло напрасе(н) и тлетворенъ (ГБ XIV, 1886); а с другой,— мнози же безумнии мн тъ ко во дъмение дщ а ш(т) существа Беи есть дщ, а то не бы въ ономь бытье (ЗЦ к XIV, 50в; Слов. др.-русск. яз. XI—XIV вв., т. III, 1990, 100, 125). Характерно, что в этих ранних текстах корень обычно представлен как д5.м-, которое присутствует и в формах дъм/оу, дъметь от глагола доути ‘дуть’ или дъм/оус , дъметьс от глагола доутис (Там же).

Если слова с корнем *дъм- восходят к праслав. *dum- (из и.-евр. *dhum-), то слова с корнем *дым- имеют своим источником праслав. *dym- (из и.-евр. *dhum-). Ср.: надыматъ ‘наполнять воздухом, чтобы усилить горение’, надымание ‘наполнение воздухом', ‘раздувание’; ‘вздутие’, ‘вспучивание’, надымати(ся) ‘вздыматься’, ‘расти вверх’, ‘разбухать’ и др. (Слов, русск. яз. XI—XVII вв., вып. 10, 1983, 82—83). — Не менее показательны и данные русских говоров. Ср.: надым ‘сугроб’ (то есть надутое, нанесенное ветром); — надымныи ‘снег’ (нанесенный ветром); — надыматъ ‘надувать’, ‘раздувать’, ‘делать кого-либо надменным’; ‘подниматься’; — надыметь ‘надымить’ (СРНГ 19, 1983, 258-259) и т. п.

Из примеров этих двух типов (*dbm- и *dym~) становится очевидным, что для носителей языка была понятна связь корня *dym- с образом дыма, его характерными особенностями (движение вверх, распространение в разные стороны, разбухание, роль дующего ветра), во-первых, и, во-вторых, вполне вероятно, что долгое время могла сохраняться соотнесенность друг с другом указанных двух корней, соответственно лексем. — В инфинитиве корень *dbm- предстает как *dbm-ti/tei. Можно предполагать, что назальное т перед дентальным -/-в инфинитиве давало *dbn-ti/-tei, откуда и возникла инфинитивная форма как дублет к *duti с общим значением ‘дуть’. Основной agens «дутья», конечно, «ветер» (воющий, завывающий, даже ревущий). Дуновение ветра, шумовой аккомпанемент вихря вводят в сферу звукоизобразительного. Ср. производный от *duti круг слов, связанных со звукопроизводством, и обозначение соответствующих инструментов: русск. дуда, дувка, дудак, дударь; дудеть, дудйтъ и многие другие примеры с вторичными значениями ‘сосать’, ‘выпивать’ и под. (см. СРНГ 8, 1972, 246—254). Особенно важны «эмфатизирован-ные» лексемы с элементом ср.: дундить/дундёть, дундукать, ср. также дунтёть ‘гудеть’, ‘шуметь’, дунчёть и др. (СРНГ 8, 1972, 258 и др.), находящие себе соответствия в балтийских языках, ср. хотя бы лит. dundeti, -ёпд ‘греметь’, ‘громыхать’; dimdinti ‘греметь’, ‘грохотать’, dundulis ‘гром’ и обозначение Перкунаса, dundulidoti ‘слегка греметь’ и др.

Эти -п- -формы существенны в связи с тем, что наряду с праслав. *duti ‘дуть’ существует *dpti с тем же точно значением. Эта «дублет-ность» представляет особый интерес и, невидимому, сейчас или не имеет единого решения, или предполагает какие-то нестандартные гипотезы, нуждающиеся в дальнейшем обсуждении. Сегодняшнее состояние вопроса о паре *duti — *dpti трезво оценено в ЭССЯ 5, 1978, 100:

«Обычно принимаемое четкое этимологич. разграничение между праслав. *dpti и *duti (см.) затруднительно. Контрольное знач-е дую, дуть, в отличие от укр. дму, дута, могло быть вызвано вторичным преобразованием. Прав Фасмер, говоря: „Семьи слов dbtnp, dpti и dunp, dunpti сблизились между собой“ (см. Фасмер I, 555) <...>»

Один из возможных путей поиска решения — обращение к и.-евр. *dhen- ‘бежать’, ‘течь’, ‘находиться в движении’, особенно к формам с корневым вокализмом -о-, как, например, в лат. fans ‘источник’ (см. Walde, Hofmann, Bd. I, 1982, 525), представляющим собою скрещение *fontos (-to- основа) и *fentis (-ti- основа) из *dhn-ti~. Самым простым решением, применимым и к праслав. и слав, джтп, было бы исходить из и.-евр. *dhon- (: *dhen~, см. Pokorny I, 249), отраженном в мессапск. ardannoa, название урочища, апулийск. Ardaneae, топоним (из *ar-dhonu-a). Кроме того, нельзя исключать, что др.-инд. dhandyati ‘бежать’, ‘течь’, как и др.-перс, danuvatiy ‘течет’, имеют своим источни ком пра-и.-евр. *dhon- с указанными значениями, которому в праслав. соответствует *do- {-ti-, -tei) ‘дуть’; ‘мчаться’, ‘нестись’; ‘окуривать’ и близкие лексемы в балтийских языках, ср. лит. dumti ‘дуть’; ‘мчаться’, ‘нестись; ‘окуривать’ при dumas ‘дым’, diimuotas ‘дымный’, dumuoti ‘дымиться’; — лтш. dumi (Pl.) ‘дым’, dumains ‘дымный’, dumot ‘дымить’; — прусск. dumis ‘дым’ (Rouch). Э 39, не говоря уже о других соответствиях. — Лит. dumti, разумеется, более древнее образование, чем dumuoti. Показательно, что в отличие от «литовской» ситуации, знающей два глагола — корневой (dum-ti) и расширенный (dum-uoti), в «славянской», строго говоря, сохранился только последний вариант, восходящий к праслав. *dymiti. Зато в спряжении соответствующего глагола широко распространены случаи типа ст.-слав. джти, дхмж, с.-хорв. дути, дмём, чеш. douti, dmu и др. (ср. праслав. *dbmiti ‘дуть’, русск. дмить ‘дуть’, ‘раздувать’; ср. также праслав. *dwna, чеш. dma ‘ветер’, ‘дуновение ветра’; ЭССЯ 5, 1978, 181). Всё это (и не только это) с большой степенью вероятности свидетельствует о существовании таких форм, как праслав. *dumti и в праславянском. Если это так, то от этого *dumti до doti один шаг, хотя, разумеется, в этом вопросе не все точки поставлены над i.

И здесь возникает еще одна проблема — что было вначале, каков был превалирующий смысл у слов с корнем *dheu~. Кажется, по крайней мере на данный момент, что начало было совсем иным, и попытка выделить главное обречена на неудачу. Вначале, вероятно, было нечто диффузное, постоянно изменяющееся, в котором не было ни границ, ни дифференциации значений. Общее значение можно сформулировать как целенаправленное движение вперед, точнее, вовне. И дуть, веять, лететь (агенс ветер, поток воздуха), и течь, струиться, литься (агенс вода), и бежать, быстро передвигаться, устремляться вперед (агенс, как правило, человек) — всё это для архаичного сознания было единым значением. Дифференциация «единого» на детали была, похоже, делом гораздо более позднего времени.

В ходе рассмотрения проблемы, обозначенной в заглавии (дуть и бегать), всё более ясно вырисовывалась роль д ы м а, сначала не привлекавшая особенного внимания. Но оказалось, что слово дым и соответствующий концепт в известном отношении напоминают сам дым, свободно распространяющийся куда угодно. Слово дым охватывает очень многое — от думать до дуть, от звукопроизводства до самих слова, речи, мысли/размышления, разума, и дело здесь не только в этих связях, сколько в том, что приведенный ряд отсылает к «антропному» началу, к самому человеку как «венцу творения». Свойство дыма произвольно самораспространяться во все стороны вплоть до самоликвидации позволяет говорить о дыме как об особом начале, о «дымном», не только о том, что непосредственно связано с дымом, но что обладает некиим свойством дымообразности (см. ниже). Иначе говоря, речь идет о дыме как образе многого — от архаичной космологии до человека. Дым рождается, растет-разрастается, начинает сникать и, наконец, исчезает, умирает, символизируя человеческую жизнь. Есть основания говорить о «космическом» дыме, служащим средостением между землей и небом, о его функции «мировой» вертикали наряду с другими ее воплощениями типа мирового древа.

Не приходится здесь говорить о роли погребального костра и дыма, от него исходящего, в ритуалах, особенно в погребальных, связанных с сожжением и отраженных в ритуальных текстах и в высокой поэзии.

Один из наиболее подробных и убедительных примеров — 23-я песнь гомеровской «Илиады», в которой описывается погребение Патрокла.

Ср.:

Царь Ахиллес, чтоб омыться от бранного праха и крови,

Он отрекался решительно, клятвою он заклинался:

«Нет, Зевесом клянусь, божеством высочайшим, сильнейшим!

Нет, моей головы не коснется сосуд омовений

Прежде, чем друга огню не предам, не насыплю могилы

И власов не обрежу! Другая подобная горесть

Сердца уже не пройдет мне, пока средь живых я скитаюсь! <...> К месту пришедши, которое сам Ахиллес им назначил, Одр опустили и быстро костер наметали из леса.

Думу иную тогда Пелейон быстроногий замыслил: Став при костре, у себя он обрезал русые кудри, — Волосы, кои Сперхию с младости нежной растил он; Очи на темное море возвел и, вздохнувши, воскликнул: «Сперхий! напрасно отец мой, моляся тебе, обрекался, Там, когда я возвращуся в любезную землю родную. Кудри обрезать мои и тебе принести с гекатомбой И тебе ж посвятить пятьдесят овнов плодородных, Возле истоков, где роща твоя и алтарь благовонный. Так обрекался Пелей, но его ты мольбы не исполнил.

Я никогда не увижу драгого отечества! Пусть же

Храбрый Патрокл унесет Ахиллесовы кудри в могилу!» <...> Рек — и, обрезавши волосы, в руки любезному другу Сам положил, и у всех он исторгнул обильные слезы. <...> Но костер между тем не горел под мертвым Патроклом.

Сердцем иное тогда Пелейон быстроногий замыслил: Став от костра в отдалении, начал молиться он ветрам, Ветру Борею и Зйфиру, жертвы для них обещая.

Часто кубком златым возливал он вино и молил их

К полю скорей принестися и, пламенем сруб воспаливши,

Тело скорее сожечь. Златокрылая дева Ирида, Слыша молитвы его, устремилася вестницей к ветрам, Кои в то время, собравшись у Зйфира шумного в доме,

Весело все пировали. Ирида, принесшися быстро, Стала на каменном праге; и ветры, увидев богиню, Все торопливо вскочили, и каждый к себе ее кликал. С ними сидеть отказалась богиня и так говорила: «Некогда, ветры; еще полечу я к волнам Океана, В край эфиопов далекий; они гекатомбы приносят Жителям неба, и я приношений участницей буду. Мощный Борей и Зефир звучащий! вас призывает Быстрый ногами Пелид, обещая прекрасные жертвы, Если возжечь поспешите костер Менетида Патрокла, Где он лежит и об нем сокрушаются все аргивяне». Так говоря, от порога взвилася. Воздвиглися ветры, С шумом ужасным несяся и тучи клубя пред собою. К понту примчались, неистово дуя, и пенные волны Встали под звонким дыханием; Трои холмистой достигли, Все на костер налегли, — и огонь загремел, пожиратель. Ветры всю ночь волновали высоко крутящеесь пламя, Шумно дыша на костер <...>

Илиада, XXIII, 41-47, 138-153, 192-218

У Гомера — о мощно дующих ветрах и раздувании погребального костра. Но кроме дыма существенно иды м н о е, представляющее собой важную составляющую макрокосма — подвижную часть вселенской материи — и микрокосма — мира человеческого, точнее — самого человека и «дымного» в нем и в его окружении, той «диф-фузности», о которой говорилось раньше. Чтобы пояснение было конкретным, уместно привести ряд примеров из «Поэмы без героя» Ахматовой в связи с «дымностью» в нашем понимании. Ср.:

... И вот чужое слово проступает, И, как тогда снежинка на руке, Доверчиво и без упрека тает.

И темные ресницы Антиноя Вдруг поднялись — и там зеленый дым, И ветерком повеяло родным... Не море ли? Нет, это только хвоя Могильная, ив накипанье пен

Все ближе, ближе... Marche fu n е b re... Шопен (Посвящение 27 декабря 1940);

<...> Так в грядущем прошлое тлеет — Страшный праздник мертвой листвы; <...> Звук шагов, тех, которых нету, По сияющему паркету, И сигары синий дымок. И во всех зеркалах отразился Человек, что не появился И проникнуть в тот зал не мог;

<...> Крик петуший нам только снится, За окошком Нева дымится, Ночь бездонна и длится, длится — Петербургская чертовня...;

<...> Как бубенчик, звенят сережки, В бледных локонах злые рожки;

<...> Демон сам с улыбкой Тамары,

Но такие таятся чары

В этом страшном д ы м н ом лице:

Плоть, почти что ставшая духом, И античный локон над ухом — Все таинственно в пришлеце;

<...> Ты в Россию пришла ниоткуда,

О мое белокурое чудо...;

<...> Ведь сегодня такая ночь, Когда нужно платить по счету...

А дурманящую дремоту

Мне трудней, чем смерть, превозмочь!

<...> Что глядишь ты так смутно и зорко...;

<...> Достоевский и бесноватый, Город в свой уходил туман;

<...> И всегда в духоте морозной, Предвоенной, блудной и грозной, Жил какой-то будущий гул.

Но тогда он был слышен глуше;

<...> Кто застыл у померкших окон. На чьем сердце «палевый л о к о н»,

У кого пред глазами тьма;

<...> Издалека заслышав вой.

Всё надеялась я, что мимо

Белой залы, как хлопья дыма, Пронесется сквозь сумрак х в о й;

<...> И он мне, отлетевшей тени, Даст охапку мокрой сирени;

<...> Тянет ладаном из всех окон, Срезан самый любимый локон, И темнеет овал лица;

<...> Ты не первый и не последний Темный слушатель светлых бредней...

Примеры такого рода вообще достаточно распространены в поэзии, и их легко умножить, хотя сама суть значительно важнее. — Не менее важны и данные, почерпнутые из ритуала и культа, как они явлены во многих традициях.

Приложение. Дыму Тютчеве! и Тургенева.

Несмотря на то, что Тургенев был на полтора десятка лет моложе Тютчева, их творчество в основном совпало по времени (30—70-е годы XIX в.). Нужно отметить, что Тургенев не только высоко ценил поэзию Тютчева, но и настоял в 1854 г. на издании (впервые) стихотворений Тютчева в виде отдельного сборника. Тургенев не только был инициатором этого издания, но и редактором, а также автором восторженного предисловия, предварявшего стихотворения Тютчева.

Тема природы была близка обоим писателям (в частности, она привлекала и Тургенева в его поэзии). Образ дыма неоднократно присутствует в поэзии Тютчева, иногда в космизированном контексте. Тургенев написал роман «Дым», где образ дыма иной, чем у Тютчева, но ключевой и пессимистический — всё дым.

У Тютчева образ дыма появляется, начиная со стихотворения 1830 г. «Безумие»:

Там, где с землею обгорелой Слился, как дым, небесный свод, Там в беззаботности веселой Безумье жалкое живет <...>

Ср. также:

Как над горячею золой

Дымится свиток и сгорает, И огнь сокрытый и глухой Слова и строки пожирает, —

Так грустно тлится жизнь моя И с каждым днем уходят дымом;

Так постепенно гасну я

В однообразьи нестерпимом.

О небо, если бы хоть раз

Сей пламень развился по воле И, не томясь, не мучась доле, Я просиял бы —и погас!

«Как над горячею золой...», 1830

Смотри, как облаком живым

Фонтан сияющий клубится;

Как пламенеет, как дробится

Его на солнце влажный дым

«Фонтан», март 1836

Сии светила, как живые очи, Глядят на сонный мир земной, —

Но днем, когда, сокрытые как д ы м о м Палящих солнечных лучей,

Они, как божества, горят светлей

В зефире чистом и незримом

«Душа хотела б быть звездой...», март 1836

Чу! за белой дымной тучей

Глухо прокатился гром <...>

Дева, дева, что волнует

Дымку персей молодых?

«В душном воздухе молчанье...», март 1836

Вот тихоструйно, тиховейно,

Как ветерком занесено,

Д ы м н о-легко, мглисто-лилейно,

Вдруг что-то порхнуло в окно

«Вчера в мечтах обвороженных...», март 1836

Как дымный столп светлеет в вышине!

Как тень внизу скользит неуловима!

«Вот наша жизнь, — промолвила ты мне, — Не светлый дым, блестящий при луне, А эта тень, бегущая от д ы м а...»

«Как дымный столп...», март 1850

Пламя рдеет, пламя пышет,

Искры брызжут и летят, <...>

Треск за треском, д ы м за д ы м о м,

Трубы голые торчат,

А в покое нерушимом.

Листья веют и шуршат

«Пламя рдеет...», 10 июля 1855

Нет боле искр живых на голос твой приветный — Во мне глухая ночь, и нет для ней утра...

И скоро улетит — во мраке незаметный — Последний скудный дым с потухшего костра

«Другу моему Я. П. Полонскому», 30 мая 1865

Широко, необозримо, Грозной тучею сплошной,

Д ы м за дымом, бездна д ы м а Тяготеет над землей <...>

На пожарище печальном

Нет ни искры — дым один;

Где ж огонь, злой истребитель, Полномочный властелин? <...>

Но когда наступит сумрак, Д ы м сольется с темнотой, Он потешными огнями Весь осветит лагерь свой

«Пожары», 16 июля 1868

Как нас ни угнетай разлука, Но покоряемся мы ей — Для сердца есть другая мука, Невыносимей и больней.

Пора разлуки миновала, И от нее в руках у нас Одно осталось покрывало, Полупрозрачное для глаз.

И знаем мы: под этой дымкой Всё то, по чем душа болит, Какой-то странной невидимкой От нас таится — и молчит

«Как нас не угнетай, разлука...» (14 окт. 1869) и др.

Приведенные примеры составляют ядро тютчевского «текста» дыма в его наиболее «сильном» выражении. Разумеется, есть и еще с десяток-полтора примеров, в которых появляется слово дым, но они по тем или причинам образуют лишь не более чем припай этого текста. Ср.:

Бог некий, говорят, своим трезубцем

Их подстрекал в дымящиеся бедра <...>

Сиз «Федры» Расина>

Дым и пар— здесь все земное, Вечность, боги, лишь у вас! Как уходят клубы дыма, Так уходят наши дни! Боги, вечны вы одни, — Все земное идет мимо!

«Поминки (Из Шиллера)»

«И д ы м отечества нам сладок и приятен!» — Так поэтически век прошлый говорит.

А в наш — и сам талант все ищет в солнце пятен,

И смрадным д ы м о м он отечество коптит!

«И дым отечества...», с необъявленной отсылкой к Грибоедову)

Д ы м побежал — народ столпился гуще <...>

«Гус на костре».

Наконец, у Тютчева есть стихотворение «Дым», впервые напечатанное в мае 1867 г. в «Отечественных записках» (т. CLXXII); оно вошло в изд. 1868 г. (с. 239—240) под названием «Дым (Повесть И. С. Тургенева)» с датой: Май 1867 г. Это стихотворение состоит из восьми строф. Оно, действительно, находится в перекличке с названием романа Тургенева, опубликованного в «Русском Вестнике» за 1867 г. и в том же году опубликованного отдельным изданием. Здесь нет необходимости приводить весь текст — достаточно процитировать заключительные четыре строфы, напомнив, что первые четыре — о лесе, «исполненном видений и чудес», полным света, жизни, таинственности. Тогдашние впечатления восхищенного поэта — Какая жизнь, какое обаянье, / Какой для чувств роскошный, светлый пир! / Нам чудились нездешние созданья, / Но близок был нам этот дивный мир, — не только дивный, но и таинственный.

Но в России лесу не везло — слишком много леса было, чтобы о нем еще заботиться, более того, хотя бы не уничтожать его. В наше время в романе Леонова говорится о том же лесе.

И что же стало —

И вот опять к таинственному лесу Мы с прежнею любовью подошли. Но где же он? Кто опустил завесу, Спустил ее от неба до земли?

Что это? Призрак, чары ли какие? Где мы? И верить ли глазам своим? Здесь дым один, как пятая стихия, Дым — безотрадный, бесконечный дым!

Кой-где насквозь торчат по обнаженным Пожарищам уродливые пни, И бегают по сучьям обожженным С зловещим треском белые огни...

Нет, это сон! Нет, ветерок повеет И дымный призрак унесет с собой... И вот опять наш лес зазеленеет, Все тот же лес, волшебный и родной.

Дыму, но не природному, а скорее метафизическому, но отсылающему к реальной ситуации в России и в российском обществе, где не весть какая, но когда-то прочная основа начинает редеть, гнить, распадаться, превращаться в то состояние, которое не обозначить лучше, чем сделал Тургенев в своем романе «Дым»:

Ветер дул навстречу поезду; беловатые клубы пара, то одни, то смешанные с другими, более темными клубами д ы м а, мчались бесконечною вереницей мимо окна, под которым сидел Литвинов. Он стал следить за этим паром, за этим дымом. Беспрерывно взвиваясь, поднимаясь и падая, крутясь и цепляясь за траву, за кусты, как бы кривляясь, вытягиваясь и тая, неслись клубы за клубами: они непрестанно менялись и оставались те же... однообразная, торопливая, скучная игра! Иногда ветер менялся, дорога уклонялась — вся масса вдруг исчезала и тотчас же виднелась в противоположном окне; потом опять перебрасывался громадный хвост и опять застилал Литвинову вид широкой прирейнской равнины. Он глядел, глядел, и странное напало на него размышление... Он сидел один в вагоне: никто не мешал ему. «Д ы м, д ы м,» — повторил он несколько раз; и все вдруг показалось ему д ы -м о м, все, собственная жизнь, русская жизнь — все людское, особенно все русское. Все дым и пар, думал он; все как будто беспрестанно меняется, всюду новые образы, явления бегут за явлениями, а в сущности все то же да то же; все торопится, спешит куда-то — и все и с ч е з а -е т бесследно, ничего не достигая; другой ветер подул — и бросилось все в противоположную сторону, и там опять та же безустанная, тревожная и — ненужная игра. Вспомнилось ему многое, что с громом и треском совершалось на его глазах в последние годы... дым, шептал он, д ы м; вспомнились горячие споры, толки и крики у Губарева, у других, высоко- и низкопоставленных, передовых и отсталых, старых и молодых людей... д ы м, повторял он, дым и пар: всомнились и другие суждения и речи государственных людей — и даже все то, что проповедовал Потугин... дым, дым и больше ничего. А собственные стремления и чувства и попытки, и мечтания? Он только рукой махнул».

И несколько позже — «А Литвинов опять затвердил свое прежнее слово: дым, дым, дым! <...> Вот, думал он <...>, ветер переменится, дым хлынет в другую сторону... дым, дым, дым!»

«Космизированный» тютчевский дым и тургеневский дым в связи с ситуацией в общественной жизни России, конечно, разные дымы. Однако и Тютчев и Тургенев выполнили свою задачу и подошли вплотную к синтезу этих двух дымов. Но для решения этой задачи необходимо знать мотивацию самого слова дым, его происхождение, укорененность в широком круге рефлексов не только и.-е. *dhu-m-, но и дальнейшего развития, в ходе которого были «наработаны» столь многочисленные и прочные связи, что сейчас есть основания говорить о своего рода материке, позволяющем увидеть единство (при ретроспекции) и того, что кажется разным или случайным.