«Над русской Вильной стародавней...» Литва в «славянской» концепции
«Над русской Вильной стародавней...»
Литва в «славянской» концепции Ф. И. Тютчева [1]
ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ места Литвы в историософской концепции Тютчева наиболее показательны три начальных катрена стихотворения «Над русской Вильной стародавней...»:
Над русской Вильной стародавной
Родные теплятся кресты —
И звоном меди православной Все огласились высоты.
Минули веки искушенья, Забыты страшные дела — И даже мерзость запустенья Здесь райским крином расцвела.
Преданье ожило святое Первоначальных лучших дней, И только позднее былое Здесь в царство отошло теней.
(Тютчев 2003, 218)
Стихотворение «Над русской Вильной стародавной...» — позднее, при жизни Тютчева не издавалось (впервые — в 1886 г., с датой «1870»). Традиционно датируется на основе фактов биографии: в июле 1870 г. поэт проезжал через Вильну (Вильнюс), отправляясь за границу, и предполагается, что Тютчев отталкивался от конкретных зрительных впечатлений. Впрочем, в альбоме М. Ф. Тютчевой вместо «в холодной, ранней полумгле» зафиксирован вариант «в холодной, зимней полумгле» (Тютчев 2003, 579). В любом случае — независимо от точности
зарисовски — стихотворение не пейзажное, но политическое (как «Альпы» или «Расссвет»). И комментаторы достаточно единодушны в таком его толковании. Стихотворение содержит позитивную оценку политики, принятой правительством в отношении Литвы после подавления восстания 1863 г., а именно официального курса на русификацию и спонсирование православия. Когда «на пост Виленского генерал-губернатора был назначен (в мае 1863 г.) М. Н. Муравьев, прозванный „Вешателем14, Тютчев всемерно поддерживал политику диктатора в Литве и пропагандировал ее всеми, в том числе и поэтическими, средствами» (Твардовская 1988, 144). Уточняя политический контекст стихотворения, Р. Лейбов установил, что формула «Русская Вильна» восходит к заглавию брошюры А. Н. Муравьева (1864), «знакомого Тютчева по раичевскому кружку, адресату двух его стихотворений (1821 и 1869 годов)», которая была напечатана «в разгар виленского периода служебной деятельности М. Н. Муравьева — старшего брата А. Н. и мужа двоюродной сестры Тютчева» (Лейбов 1992, 143). Брошюра представляет собой «серию очерков, посвященных виленским православным памятникам (церковь Св. Параскевы, Пречистенский собор, Острожская церковь святителя Николая и др.)», и рассказ о каждом «православном памятнике начинается с описания современного плачевного состояния храма (слово „запустение44, восстановившее в „Над русской Вильной...44 свой библейский микроконтекст, повторяется здесь неоднократно)...» (Лейбов 1992, 144). Действительно, М. Н. Муравьев заботился не только о духовном, но и «материальном» восстановлении православия. В 1863 г. русские почитатели генерал-губернатора собрали по подписке деньги на часовню в честь его патронима — архангела Михаила, но Муравьев предложил использовать собранные средства для приведения в порядок Ост-рожского храма св. Николая. Мемориальная доска, установленная на фронтоне, гласила: «Церковь св. Николая самая древняя в г. Вильне, почему в отличие от других Николаевских называлась Великою. Вторая жена Ольгерда, Юлиания Александровна княжна Тверская, около 1350 года, вместо деревянной воздвигла каменную. В 1514 году князь Константин Иванович Острожский вновь отстроил оную с основания. Доведенная во время унии до грустного уничижения, она, в 1865 году, по желанию Михаила Николаевича Муравьева, возобновлена благолепно на доброхотные пожертвования всей русской земли». Часовня же архангела Михаила была позднее пристроена к отреставрированному храму. В 1869 г. ее освятил Макарий (Булгаков), архиепископ Литовский и Виленский. Более того, как указал Р. Лейбов, интерес А. Н. Муравьева к конкретным храмам манифестирует его «общую концепцию истории Литвы, которая, как нам представляется, стоит и за тютчевским стихотворением. Особое значение здесь придается православному первокрещению при князе Ольгерде (Альгирдасе) и расцвету православия при кн. Константине Острожском (Острогском)» (Лейбов 1992, 143—144)1. Равным образом, Макарий (Булгаков) в томе монументальной «Истории русской церкви», охватывающем события с 1240 по 1448 г., подчеркивал (1866 г.), что православие распространялось в Литве — до Кревской унии — весьма успешно, «особенно между князьями. Со времен Миндовга до Ягайлы большая часть литовских князей испове-дывали православие. Правда, некоторые принимали его не по убеждению, а по каким-либо видам и потому иногда перекрещивались в латинство или даже возвращались к язычеству и делались гонителями христиан. Зато другие князья были истинно преданы православной Церкви и заботились о распространении ее в народе, и в семействах княжеских вообще господствующею верою являлась православная. Это зависело главным образом от брачных союзов литовских князей с нашими князьями». В частности, как продолжает историк церкви, «двоюродный брат Ягайлы Витовт, занимавший престол литовский с 1392 года по 1430, был сначала православным христианином. Он принял святое крещение с именем Александр еще в 1384 году в Троцком монастыре Рождества Пресвятой Богородицы и тогда же подарил этому монастырю разные земли». И после бесповоротного перехода Витовта в католичество «православие было еще довольно сильно в Литовском княжестве. В 1393 году легат папы, Мессинский епископ Иоанн, осматривал „много русских церквей в Вильне“. В 1397 году великий магистр Конрад Юнгинген перед всеми европейскими дворами свидетельствовал, что в Литве незаметно успехов латинства, потому что „литовцы больше обращаются в русскую веру“» (Макарий опирается здесь на сочинение о литовской истории Теодора Нарбутга). Вообще, как подытоживает Макарий, «православие до того укоренилось в Литве в течение настоящего периода, что хотя со времен Ягайлы, принявшего римскую веру, оно не было покровительствуемо здесь правительством наравне с латинством, напротив, часто терпело тяжкие притеснения, однако ж оставалось твердым и непоколебимым еще целые столетия» (Макарий (Булгаков) 1995, 82—87). Концепция (как и слог) Макария функционировала в рамках официального послания Российской империи, но сам факт этно-конфессионального балто-славянского смешения, отличительный для первого времени существования Великого княжества Литовского, не подвергается сомнению и в современной науке. Так, медиевист Е. Л. Конявская пришла к заключению, что «анализ текстов XIV века, посвященных Литве и русско-литовским взаимоотношениям, не дает возможности говорить о формировании в литературе этого времени какого-то определенного образа Литвы и литовца, осознаваемого как иноплеменника с неким уникальным комплексом отличительных черт, присущих только данному этносу. Отчасти это объясняется слабой сформированностью в этот период этнического самосознания русских вообще, для которых конфессиональное, как правило, было важнее национального. С другой стороны, Литва как государство было настолько наполнено русскими людьми и русскими землями, что не могла восприниматься как ,,чужое“» (Коняв-ская 1996, 95). Этно-конфессиональная общность в Великом княжестве Литовском имела и языковой план выражения. Потому — от обратного — закономерно, что, когда впоследствии литовским интеллектуалам понадобилось акцентировать различия со славянскими народами, они апеллировали к сходству литовского языка с латынью и вообще пропагандировали версию римского происхождения своего народа. Согласно трактату Михалона Литвина (составлен в середине XVI и напечатан в начале XVII в.), «рассердившись на кого-либо из своих, московитяне желают, чтобы он перешел в римскую или польскую веру, настолько она им ненавистна. У нас, к сожалению, нет гимназий. Мы изучаем московские письмена, не несущие в себе ничего древнего, не имеющие ничего, что бы побуждало к доблести, поскольку рутенский язык чужд нам, литвинам, то есть италианцам, происшедшим от италийской крови» (Михалон Литвин 1994, 85—86). По мнению итальянского лингвиста Пьетро Дини, теория римских предков позволяла литовской элите эффектно противопоставить себя как «сарматскому мифу, которым похвалялась польская знать», так и восточным славянам: «<...> связь с таким классическим языком, как латынь, достоинство (dignitas) которого не подвергалось сомнению, гарантировала возможность лучше выдержать сравнение и соревнование с другими языками культуры, употреблявшимися в Великом княжестве, прежде всего с ruski» (Дини 2002, 329, 331). Кстати, реакцией на подобное размежевание балтийского и славянского начал внутри Великого Княжества Литовского была политическая мифология, агрессивно суммированная белорусским националистом Иосифом Лесиком. В статье, напечатанной в 1921 г. на белорусском языке, он, пересказав итальянскую версию генезиса литовцев, представил альтернативную историософскую схему: литовцы — маргинальный народ, Литва — изначально славянское государство, основанное племенем лютичей, топоним Литва — славянский (ср. лютичи), топоним Вильнюс — славянский, да и (выпад в сторону России) топоним «русский» — белорусского происхождения, ведь историческое самоназвание русского этноса было «московиты» (Лес1к 1998, 52-57). Таким образом, российская политика, в интерпретации Тютчева, отрицая католицизм («позднее былое» Литвы), одновременно возвращает Вильнюсу — спустя «веки искушенья» и «страшные дела» — изначальную конфессиональную традицию — православие («святое» преданье, «стародавнее» — в противоположность «позднему» былому). По словам Р. Лейбова, «„позднее былое“ здесь — то же, что „веки искушенья^, то есть не несколько лет предшествующих XIX веку, но несколько столетий истории Литвы» (Лейбов 1992, 144—145). Эта историософская концепция — частное приложение глобальной программы Тютчева, сформулированной им еще в 1840-х. Согласно Тютчеву, будущее славянских народов зависит от реализации грандиозного трехсоставного идеала: российская империя / православие / славянская раса. Отсюда следует, что славян Центральной Европы ожидает одна из двух возможностей: или они сохранят верность католичеству, вследствие чего утратят национальную идентичность и растворятся в западном мире, или они сохранят славянство, что возможно лишь при обращении в православие2. Отсюда же — полонофобия Тютчева, вызванная стойкой приверженностью поляков католицизму. В дни Славянского съезда 1867 г., который проходил в России и который демонстративно бойкотировался польскими депутатами (из австрийской Галиции и из эмиграции) (Досталь 1998, 99—102), Тютчев придал гласности стихотворение «Славянам» («Привет вам задушевный, братья...»). Поэт иллюстрирует действенность своей «славянской» концепции ссылкой на то, что Запад, тайно заинтересованный в ослаблении и ассимиляции славянства, из всех славянских народов всегда сочувствовал только Польше: А между нас, — позор немалый, — В славянской, всем родной среде, Лишь тот ушел от их опалы И не подвергся их вражде, Кто для своих всегда и всюду Злодеем был передовым: Они лишь нашего Иуду Честят лобзанием своим. (Тютчев 2003, 177) Публицистическое отождествление Польши с Иудой актуализирует подразумеваемую христологическую интерпретацию России (ср. «Эти бедные селенья...»). Негативное отношение к Польше актуализирует понимание Вильнюса как «русского» и «православного», и Тютчев здесь едва ли выступает оригинальным мыслителем. Именно привычный для российской политики подход (особенно после трагических событий 1830—1831 и 1863 гг.) обусловил дифференцированное отношение, с одной стороны, к землям собственно польским и, с другой, к землям, некогда Польшей присоединенным — Великому княжеству Литовскому, то есть к современной Литве и Белоруссии. В стихотворении «Над русской Вильной стародавной...» все, что не Польша, есть Россия, и странная формула «позднее былое», напоминающая поэтический тезаурус школы «гармонической точности», неожиданно обозначает политическую реалию — враждебное поэту польское начало. Это «позднее былое» содержит аллюзию на определение «недавнее былое», которое использовал М. Н. Катков. Главный редактор журнала «Русский вестник» и газеты «Московские ведомости» возмущался в 1867 г.: «Недавно случилось нам представить несколько ретроспективных очерков недавнего былого в этих местах: какие поразительные и непонятные в европейском мире явления!» Катков имел в виду пагубную ориентацию официальной России на консервативные силы Западного края — на польскую аристократию и католическую церковь. Такая ориентация, по убеждению публициста, фактически отдавала народы бывшего Литовского княжества во власть антирусского элемента: «Провинции, прилегающие к Балтийскому морю и составляющие нераздельную часть Российской империи, <...> — провинции эти искони заселены племенами разнородными и друг другу чуждыми, но не чуждыми Русскому государству, при рождении которого они присутствовали, и в образованнии которого они более или менее участвовали, и в состав которого изначала более или менее входили <...> С другой стороны, дела у нас сложились так, что иноверие не просто допускается как дело свободы совести, но правительство берет на себя заботу о развитии и поддержании разных чуждых русскому народу и русскому православию учреждений и возводит их в силу властей. В видах охранения православной церкви отрицаются самые неотъемлемые и священные права свободы совести; а в то же время, в явный ущерб и православию, и государству, и русскому народу организуются и поддерживаются правительственными способами, иногда насильно, учреждения, не имеющие ничего общего ни с государством, ни с православием» (Катков 1997, 209—211). Автор статьи, помещенной в катковском «Русском вестнике» за 1869 г., публикует характерные извлечения из циркуляра губернаторам от 1 мая 1864 г.: «Многие из помещиков здешнего края польского происхождения, не заботившиеся во время существования крепостного права об образовании своих крестьян, с уничтожением этого права и с началом мятежных действий в крае, принялись деятельно и усердно устраивать сельские школы, в которых, при помощи католического духовенства и содействии бывших мировых учреждений, состоявших из туземцев польского происхождения, крестьяне обучаемы были грамоте на польских букварях, а также многие из православных крестьян — римско-католическому катехизису». Это значит, как говорится в циркуляре, «вести польскую пропаганду в ущерб коренной русской народности» (Райковский 1869, 535). Будучи сторонником линии Муравьева и одновременно преданным сотрудником министра иностранных дел А. М. Горчакова, Тютчев в пору кризиса середины 1860-х гг. организовывал контакты правительства с Катковым. Его тогдашнее отношение к двум Михаилам — виленскому губернатору Муравьеву и московскому журналисту Каткову — красноречиво выражается в письме от 6 ноября 1863 г., где поэт комплиментарно поздравлял Каткова с приближающимися именинами: «Послезавтра по всей России усердно будут празднуемы два Михаила — один в Вильне, другой в Москве» (Тютчев 1988, 417). И хотя в 1867 г. Тютчев — как раз во время Славянского съезда — по неизвестным причинам разошелся с журналистом, это никак не отменило близости их воззрений на «польский вопрос». «Позднее былое», как и кат-ковское «недавнее былое», — эпоха польского (католического) засилья, которой диахронически противопоставлено «стародавное» — до-поль-ское (православное) прошлое Великого княжества Литовского. Политическая идея Тютчева базируется на том, что в логике называется отношением контрадикторное™ (противоречия): Россия — это не Польша, значит, если Литва не Польша, то Литва — Россия. Однако — при всех исторических аргументах — здесь корректнее обратиться к отношению контрарности (противоположности): Польша — это Польша, Россия — Россия, тогда и Литва — не Польша, но и не Россия. Современный исследователь русско-польского диалога в творчестве Пушкина и Мицкевича пишет: «А между тем в самом этом вопросе, в его крылатой пушкинской версии („спор славян между собою") изначально имелся один принципиальный аспект, в своем роде исторический стержень, вне которого ни сама эта проблема, ни ее художественные модификации (в русской литературе на Пушкине не исчерпанные) невозможно должным образом ни объяснить, ни оценить. Речь идет о белорусско-литовских, отчасти украинских землях в составе бывшего Великого Княжества Литовского, о так называемой „литовской Руси", захватнические притязания на которую составляли, начиная с конца XIV века, одну из главных стратегических установок во внешней политике великих князей московских, а следом за ними российских императоров» (Кавко 1999, 30). Характерно, что некоторые (немногие) современники Пушкина и Тютчева также — на свой лад — осознавали «литовский» аспект русско-польского вопроса во всей его этнической сложности. Фрондёр-радикал князь П. В. Долгоруков в памфлете 1863 г. доказывал, что самое разумное для петербургского правительства «это — немедленное дарование конституции России, совершенное и безусловное освобождение и отделение Царства Польского и предоставление в Западном краю каждому уезду решить свободно, всеобщей подачей голосов, с кем уезд хочет быть: с Россией или с Польшей? Может быть, тогда губерния Ковенская и несколько уездов губерний Виленской и Гродненской отошли бы от России; но что за беда?» (Долгоруков 1992, 340). В заключение необходимо отметить, что и стихотворение Тютчева — несмотря на победоносную однозначность основной государственной идеи — отнюдь не порождает парадного, оптимистического ощущения. Потому, предполагает Р. Лейбов, что «виленская тема была связана с именами братьев Муравьевых, вызывавшими воспоминания о ранней молодости поэта» (Лейбов 1992, 145). Кроме того, дело — в двух финальных четверостишиях, детализирующих образ царства теней, куда отошло «позднее былое»: Оттуда смутным сновиденьем Еще дано ему порой Перед всеобщим пробужденьем Живых тревожить здесь покой. В тот час, как с неба месяц сходит, В холодной, ранней полумгле Еще какой-то призрак бродит По оживающей земле. (Тютчев 2003, 218) Побежденное, отмененное «прошлое былое» оказывается в ассоциативной связи со сновиденьем, ночью. А ведь нет необходимости повторять здесь общеизвестные тезисы о значимости для Тютчева ночной ипостаси мироздания, о неизбывности для него борьбы / сосуществования дня и ночи. ПРИМЕЧАНИЯ БИБЛИОГРАФИЯ Дини П. У.: 2002, Балтийские языки, Москва. Долгоруков П.: 1992, Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта 1860—1867, Москва. Досталь М. Ю.: 1998, Славянский съезд 1867 г. в С.-Петербурге и Москве, Славянское движение XIX-XX веков: съезды, конгрессы, совещания, манифесты, обращения, Москва, 95—120. Кавко, А.: 1999, Мицкевич и Пушкин: «литовский» аспект поэтической полемики, Пушкш — Беларуская культура — Сучаснасць: Матэрыялы ЬИжнароднай навуковай канферэнцьй, Мжск, 25—36. Катков М. Н.: 1997, Передовые статьи из газеты «Московские ведомости», В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией: Хрестоматия по истории российской общественной мысли XIX и XXвеков. Составитель Н. Г. Федоровский, Москва, 195—211. Кацис Л. Ф., М. П. Одесский: 2003, Тютчев и славянский вопрос, Известия Российской академии наук. Серия литературы и языка, т.62, № 6, 11—24. Конявская Е. Л.: 1996, Литва в восприятии русских (на материале древнерусских литературных памятников XTV столетия), Древняя Русь и Запад: Научная конференция: Книга резюме, Москва, 92—95. Лейбов Р: 1992, Стихотворение Тютчева и «Русская Вильна» А. Н. Муравьева, В честь 70-летия профессора Ю. М. Лотмана, Тарту, 142—147. Лес1кЯ.: 1998, Лггва— Беларусь: Пстарычныя выведы, Беларуская думка XX стагоддзя: Фыасоф1я, рэл1г1я, культура: (Анталоггя), Укладанне: Ю. Гарбшскц Варшава, 50—58. Макарий (Булгаков): 1995, История русской церкви, кн. 3, Москва. Михалон Литвин: 1994, О нравах татар, литовцев и москвитян, Москва. Райковский С.: 1869, Польская молодежь западного края, Русский вестник, т. 83, 511-560. Соловьев Вс. С.: 1990, Княжна Острожская, Москва. Твардовская В. А.: 1988, Тютчев в общественной борьбе пореформенной России, Литературное наследство, т. 97: Федор Иванович Тютчев, кн. 1, Москва, 132—170. Тютчев Ф. И.: 1988, Письма к московским публицистам, Литературное наследство, т. 97: Федор Иванович Тютчев, Публикация К. В. Пигарева, кн. 1, Москва, 258—430. Тютчев Ф. И.: 2003, Полное собрание сочинений и писем в шести томах, т. 2, Москва. Е. В. Падучева Зеркальная симметрия прошедшего и будущего В ТРУДАХ Вяч. Вс. Иванова большое внимание уделяется времени — как в философском плане (см., например: Ivanov 1973), так и в чисто грамматическом (см., в частности: Иванов 2004а). Эту работу о грамматических категориях времени и вида я посвящаю моему учителю. За временную локализацию и временные соотношения в языке отвечают две грамматических категории — время и вид, причем вид даже в большей степени, чем время, особенно если речь идет не об отдельном высказывании, а о нарративе, см.: Маслов 1984. Обе категории порождают массу вопросов. В связи с категорией времени возникают проблемы временной анафоры, временного дейксиса и режима интерпретации. Главные проблемы с видом — соотношение между собственно грамматической семантикой формы и ее лексическим (синтаксическим, коммуникативным и прочим) контекстом. Замечание. Основные усилия в аспектуальной семантике до сих пор были направлены на видовые пары. Между тем в видовых парах возникают разного рода семантические приращения (к собственно грамматической семантике вида), которые обусловлены контекстом и от которых на определенном этапе полезно отвлечься. Кроме того, отдельный круг проблем связан с корреляцией между видом и временем: имеется в виду как формальная, так и функциональная (по Ю. С. Маслову) неполнота видо-временных парадигм — отсутствие той или иной видовой формы в парадигме времени; отсутствие тех или иных частных видовых значений у видовой формы с данной граммемой времени. Вопрос в том, в какой мере неполнота парадигмы может быть предсказана из семантики? Что касается отсутствия видовой формы, то известная корреляция этого рода — отсутствие совершенного вида (СВ) у глагола в настоящем времени в русском и большинстве других славянских языков: совер шенный вид может быть только в прошедшем и в будущем времени. Семантическая обусловленность этого «дефекта парадигмы» очевидна. Если же говорить о взаимодействии между временем и частными видовыми значениями, то интерес в этом плане представляет так называемое «общефактическое значение» несовершенного вида (НСВ) в русском языке (см.: Бондарко, Буланин 1967, Рассудова 1968, Глови-нская 1982 и мн. др.). 1. Ретроспективный и проспективный ракурсы Термин «общефактическое значение», хотя он и связан с именем Ю. С. Маслова, нельзя признать удачным. Имеются в виду прежде всего, такие употребления формы несов. вида, когда она обозначает (вопреки тому, что считается естественным для имперфекта) действие, достигшее результата — действие в его целости: (1) Я их однажды на Фонтанку подвозил [z> ‘подвез’] (пример из книги: Бондарко 1971). Именно это употребление НСВ — то, при котором возникает конкуренция с СВ, — определяет «лицо» общефактического значения. Говорят, однако, о трех разновидностях общефактического значения (Гловинская 2001, 178) — помимо обшефактического результативного, как в примере (1), и двунаправленного (которое тоже можно отнести а результативным), как в (2), есть общефактическое нерезультативное, как в (3), где глагол не имеет парного СВ и, следовательно, не может обозначать достигнутый результат: Что есть общего в значении глаголов несовершенного вида в примерах (1)—(3) — это ретроспективная точка отсчета; все остальное — приращения, обусловленные контекстом ретроспекции, лексическим значением глагола и противопоставлением несов. вида совершенному (Падучева 1986 и 1996, 11—23). Сейчас общепризнанно, что смысловое соотношение между глаголом совершенного и несовершенного вида в видовой паре в существенной степени предопределено аспектуальным классом глагола по Вендлеру. Точнее, речь идет об аспектуальных классах, помноженных на агентивность, то есть таких классах, как действие, деятельность, процесс, состояние, происшествие и др. Это то, что называется семантическими типами предикатов (см.: Булыгина 1982; Mehlig 1981/1985); онтологическими категориями (см.: Падучева 1996, 103—121); акцио-нальными классами (см.: Татевосов 2005). В конечном счете, в семантике видовой формы различается лексическая аспектуальность, выраженная принадлежностью глагола к тому или иному акциональному классу, и собственно грамматическая семантика вида, то есть, прежде всего, ракурс — синхронный vs. ретроспективный; иначе — перспектива. Так, результативное значение формы НСВ в (1) опирается на тот факт, что подвезти—подвозить — это действие (форма СВ обозначает результат). Между тем глагол искать в (3) принадлежит к деятельностям и по своей семантической природе обречен на отсутствие парного СВ, который обозначал бы достижение результата. Отсюда невозможность результативного значения у искать. Результативное приращение невозможно у глаголов, которые входят в перфектную пару: понимал, например, ни при каких условиях не может обозначать единичного акта понимания, то есть иметь общефактическое значение (результативное) ‘понял’. Идея о раздельной лексической и грамматической аспектуальнос-ти лежит в основе так называемой двухкомпонентной теории вида (см.: Smith 1991, Смит 1998; грамматическая аспектуальность — это point of view aspect). Но само разграничение лексической и грамматической аспектуальности свойственно не только этой теории, но и другим концепциям, которые, с одной стороны, работают с акциональными классами глаголов, а с другой — пользуются понятием перспективы-ракурса, или точки отсчета: аспектуальное значение есть соединение аспектуальной категории глагола с темпоральной схемой ракурса. О синхронии и ретроспекции как понятиях, аспектуально значимых для русского вида, см.: Падучева 1986. Намек на применимость рей-хенбаховской точки отсчета в славянской аспектологии содержался еще в работе Wierzbicka 1967. Аспектология очень рано — почти одновременно с лексической семантикой — стала осваивать идею толкований. В статье Wierzbicka 1967 было дано толкование нескольким видовым парам польских глаголов и тем самым предложен метод толкования видовой морфемы через толкование пропозиции с глагольной словоформой соответствующего вида. Далее в классической работе (см. Етовинская 1982; также Апресян 1980, 1988) были представлены толкования совершенного и несовершенного вида для ряда крупных классов глаголов русского языка (для действий типа вбить и типа уговорить; для стативных глаголов типа возглавлять и других; для непредельных процессов типа увеличиваться), а также для нескольких малых классов, таких как параметрические глаголы {вмещать, весить) или перформативы. Общефактическое значение вида изучалось (начиная с работы Етовинская 1982) в основном в прошедшем времени, что на первых порах было более чем оправдано. Результативные значения, которые возникают у несовершенного вида в прошедшем времени, были истолкованы в книге Падучева 1996 как обусловленные ретроспекцией. Иначе говоря, результативность в семантике вида была представлена как порожденная прошедшим временем. Однако рано или поздно должен был встать вопрос о будущем времени. Можно ли говорить об «общефактическом» значении у глагола несовершенного вида будущего времени? И как тогда быть с ретроспекцией как основой общефактического — для будущего эта трактовка явно не годится. В самом деле, ретроспекция возникает в значении несовершенного вида только в контексте прошедшего времени — поскольку грамматическое время ориентировано на момент речи. Момент речи — это настоящее время говорящего. Говорящий смотрит в прошлое из настоящего. В будущем времени для ретроспекции нет коммуникативной базы. Если прошедшее время порождает ретроспективный взгляд на ситуацию, обозначенную глаголом НСВ, и ориентацию на конец, то будущее время дает ориентацию на начало. Говорящий смотрит в будущее из настоящего; будущая ситуация предстает в проспективном ракурсе. Прежде чем говорить о будущем, обратимся к «странностям» аспектуального поведения формы несовершенного вида в императиве, которые уже были описаны ранее (см.: Падучева 1996, 66—71). Дело в том, что форма несовершенного вида в императиве обнаружила целый ряд систематических отличий от обычного значения формы несовершенного вида — актуально-длительного. Если актуально-длительное значение НСВ в индикативе (прошедшего времени) фиксирует, в качестве тематического времени по В. Клейну (Klein 1994, 3), некий срединный момент в развитии ситуации, то для императива тематическим является начальный момент. Многочисленные факты подтверждают, что в семантике императива несоверешнного вида имеется компонент «внимание на начальной фазе». Прежде всего, это непосредственно значение. Так, в (1) говорите без специального контекста будет означать ‘начинайте говорить’: (1) Говорите, пожалуйста! Я вас слушаю. Начинательное значение императива несовершенного вида проявляется и в сочетаемости: (2) а. Говори скорей'. б. Мучайся теперь одна! Особенно показательны глаголы движения — у них совершенный вид всегда имеет преимущественно начинательное значение. И императивы СВ от этих глаголов практически не употребляются — их заменяют бесприставочные глаголы НСВ: вместо побеги, понеси обычно говорят беги, неси', даже пойди часто заменяется на иди. Показательна замена НСВ на СВ в (3): (3) — Беги-ка, разыщи его! — Чего ради я побегу? Показательно также отличие текстовых функций императива НСВ от обычных функций индикатива. Форма несовершенного вида прошедшего времени выражает одновременность и неспособна, без участия обстоятельств времени, обозначать начало последующего действия, см. примеры из книги: Падучева 1996 (68): (4) а. *Пришел мужик в лес и рубил дрова; б. Пришел мужик в лес и стал рубить дрова. Между тем несовершенный вид императива может обозначать действие, которое начинается вслед за другим: (5) Вымой руки и накрывай на стол. Вся эта совокупность фактов свидетельствует о том, что это не может быть актуально-длительное значение. Было высказано предположение, что несовершенный вид в примерах типа (1)—(3), (5) имеет общефактическое значение1. Но как тогда быть с ретроспекцией как основой общефактического? Важный шаг вперед был сделан тогда, когда была обнаружена общность поведения формы несовершенного вида в контексте императива и будущего времени. Различается два значения будущего времени — проспективное, как в (6), и синхронное, как в (7) (о двух значениях будущего времени см., например: Зельдович 2002): Нас будет интересовать проспективное будущее. Надо сказать, что происхождение компонента «внимание на начальной фазе» в семантике императива долгое время оставалось непонятным. Теперь он получил объяснение, когда обнаружился тот же эффект в будущем времени. Синхронная перспектива — это внимание на срединном моменте в развитии ситуации: (8) а. Он сейчас звонит матери. А внимание на начальной фазе порождается проспективной точкой зрения на ситуацию, которая у императива и будущего времени одна и та же: (8) б. Звони сейчас = ‘сейчас начинай звонить’ [императив]; в. Сейчас буду звонить матери = ‘сейчас начну звонить’ [будущее время]. Идея начинательности в семантике несовершенного вида будущего времени была в свое время отмечена в книге: Рассудова 1968 (90): (9) Когда будете уходить, оставьте ключи [‘прежде, чем уйти’]; Но она не была поставлена в связь с идеей ретроспекции, заключенной в семантике прошедшего. Итак, общефактическое значение — это ретроспекция для прошедшего времени и проспективный ракурс для будущего; возникает своего рода зеркальная симметрия прошедшего и будущего3. Характерное свойство общефактического, результативность, проявляется и в будущем времени. Говорится о начале действия (или даже о намерении его совершить), но подразумевается, что оно дойдет до конца: (13) а. Вы будете выходить? в. Что будете заказывать? Однако происхождение результативного компонента при ретроспекции и при проспективном ракурсе не совсем одно и то же. В случае прошедшего времени импликатура такая: раз ситуация перестала иметь место, то это, скорее всего, потому, что она дошла до своего естественного конца. Результативность порождена ретроспекцией (то есть прошедшим временем речевого режима) и лексическим классом глагола. В будущем времени, когда нет ретроспекции, происхождение результативности иное: глагол может пройти весь путь семантической деривации от начальной фазы до целостного действия в том случае, если для совершения действия достаточно намерения его совершить: (14) Если тебе будут предлагать (= предложат) работу в редакции, соглашайся. Ретроспективный и проспективный ракурс оказывают различное воздействие на исходную лексическую семантику глагола. Так, не возникает общефактической интерпретации в будущем времени у глаголов, не обозначающих намеренное действие. Целый ряд глаголов допускает понимание в значении единичного результативного действия в прошедшем времени, но не в будущем. Так, в (15а) глагол допускает однократное результативное понимание, а в (156) он может быть понят только как итератив: (15) а. Мы с Вами где-то встречались', б. Мы будем встречаться. То же касается моментальных глаголов — они допускают понимание в значении единичного результативного действия в прошедшем времени, но не в будущем: (16') а. Он меня приглашал [быть может, единичное действие]; б. Он меня будет приглашать [только итератив]. (16") а. Я его предупреждал [быть может, единичное действие]; б. Я его буду предупреждать [только итератив]. В статье Падучева 1986 было предложено различать два пути семантической деривации общефактического значения из исходного значения НСВ и контекста: у предельных глаголов (таких как покупать, открывать), имеющих актуально-длительное значение, основой является это значение; у моментальных общефактическое значение формируется на базе многократного. Будущее время подтверждает важность этого деления. Отсюда следует, что славянский глагол несовершенного вида может обозначать ситуацию в развитии (то есть иметь значение прогрессива) не только при синхронной перспективе, но и при несинхронной — ретроспективной и проспективной. Видимо, именно склонность к употреблению имперфекта при несинхронной перспективе отличает русский язык от некоторых других славянских, в частности, от чешского (см.: Петрухина 2000). Различие между ретроспективным и проспективным ракурсом особенно ясно видно на двунаправленных глаголах. А именно, в будущем времени значения единичного двунаправленного действия не возникает; один и тот же класс — реверсивные глаголы — в несовершенном виде будущего времени интерпретируется иначе, чем в прошедшем. Это важное наблюдение сделано в работе: Gronn 2004. Например: (17) а. Я брал эту книгу в библиотеке [= ‘и вернул’; единичное действие]; б. Я буду брать эту книгу в библиотеке [только итератив]. В предложении (17а) НСВ прошедшего времени понимается в значении единичного двунаправленого действия, а НСВ в (176), с глаголом будущего времени, может быть понят только как итератив. Аналогичные примеры: (18) а. выходил, выезжал (как в Машина выезжала из гаража, пример из Апресян 1980), навещал, посещал, заходил, открывал [допустимо понимание в значении единичного действия]; б. будет выходить, будет приходить, будет приезжать, будет выезжать, будет навещать, будет посещать, будет заходить, будет открывать [только итератив]. (19) а. температура повышалась [= ‘повысилась и потом спала’]; б. температура будет повышаться [нет этого понимания]. (20) а. Я оставлял сумку в гардеробе <когда ходил на выставку>; б. *Я буду оставлять сумку в гардеробе [в значении однократности надо сказать: оставлю]. Для видеть и слышать, которые в «зрелищном значении» причисляются к глаголам с общефактическим значением НСВ в прошедшем времени (Апресян 1980), нет аналогичных употреблений в будущем — возможен только СВ: (21) а. Я видел «Покаяние», слышал «Блоху» в исполнении Шаляпина; б. Я увижу «Покаяние», услышу «Блоху» в исполнении Шаляпина. В сочетаниях буду видеть, буду слышать возникает либо итеративное значение несовершенного вида, как в (22), либо синхронное значение будущего времени, как в (23): Обратим внимание на два компонента, отличающих общефактическое результативное от исходного актуально-длительного: Компонент I. Ситуация достигла своего итогового состояния (результата) — отсюда результативность. Компонент 11. Итоговое состояние не имеет места или не существенно в момент речи — это исходная база отличия несовершенного вида от совершенного, который тоже обозначает ситуацию, достигшую своего итогового состояния (результата). Оба компонента носят характер импликатур. Так, в случае конати-вов не возникает Компонента I: решал — не обязательно решил', буду решать — не обязательно решу. Компонент II — это импликатура, порождаемая прошедшим временем. Импликатура подавляемая. Так, в строчках Пушкина (пример из Падучева 1986) смысл второй фразы состоит ровно в том, чтобы поставить на обсуждение (и слегка ослабить) импликатуру, порождаемую прошедшим временем первой: Я Вас любил. Любовь еще, быть может, В моей душе угасла не совсем. (П.) Компонент II вытекает из семантики прошедшего времени и не имеет отношения к будущему времени. Именно он объясняет отсутствие двунаправленного значения у реверсивных глаголов в будущем времени. Хотя речь шла только о двух грамматических формах, порождающих проспективную семантику в будущем времени и императиве, наши заключения носят более общий характер. Так, начинательный компонент может появиться в семантике инфинитива, если он обозначает ситуацию, отнесенную к будущему: (24) хочу строить дачу [= ‘хочу начать строить’]. Начинательный компонент в семантике будущего проспективного позволяет дать объяснение запрету на употребление форм НСВ будущего времени от глаголов движения. Почему, например, допустимо (25а), но не (256)? (25) а. Завтра я буду строить гараж, писать тезисы на конференцию; б. *3автра я буду идти к зубному врачу, ехать в Крым. Дело в том, что у глаголов направленного движения начинательное значение выражается идиоматично — в словообразовании (ср. поеду, пойду и построю, напишу), и форма НСВ будущего времени исключается по принципу системного вытеснения — как ^Коровина из-за говядина, при потенциально возможном ежатина, барсучина. При этом на употребление несовершенного вида в синхронном значении запрета нет: (25) Завтра в это время я буду ехать в Крым. Зеркальная симметрия прошедшего и будущего нетривиальным образом проявляется на частице еще. С СВ прошедшего времени еще сочетается только у четырех глаголов (еще остался, еще сохранился, еще застал, еще успел), поскольку еще требует состояния, которое ориентировано на конец, а перфектное состояние глагола СВ ориентировано на начало (Падучева 2004, 508). Между тем в будущем времени такое состояние возникает у всех глаголов СВ. Поэтому: Итак, семантика форм будущего и прошедшего времени несовершенного вида во многом определяется зеркальной симметрией ретроспективной и проспективной точки отсчета. Внимание к этим двум ракурсам ситуации позволяет справиться со многими загадками семантики вида. В заключение — несколько слов об упоминавшемся вскользь понятии режима интерпретации. Нужда в этом понятии возникла именно в связи с общефактическим значением несовершенного вида. В примере из книги: Апресян 1980, 33 — (27) На стене справа висела картина — форма НСВ прошедшего времени висела допускает два понимания, почти противоположных: Ю. Д. Апресян усматривает у словоформы висела в этом примере разные значения несовершенного вида: в (27а) актуально-длительное, в (276) — общефактическое. Это, конечно, так. Но главная грамматическая категория, которая имеет в (27) двоякую интерпретацию, — это в р е м я словоформы висела. При интерпретации (276) форма прошедшего времени понимается в своем обычном значении предшествования моменту речи. А в (27а) прошедшее время не выражает предшествования. Дело в том, что интерпретация (276) представляет фразу как вырванную из живой речи, из диалога, ав интерпретации (27а) та же фраза предстает как фрагмент повествовательного текста, нарратива. Иначе можно сказать, что смысл (276), с его общефактическим значением НСВ, возникает при интерпретации предложения в диалогическом, речевом, режиме, а смысл (27а) — это интерпретация в нарративном режиме. Во фразе (27') однозначно диалогический режим, и словоформа висела имеет однозначное видовое значение — общефактическое, т. е. ретроспективное: (27') Вон на той стене висела картина. Итак, на этом примере видна необходимость противопоставления двух режимов интерпретации времени, диалогического и нарративного (см. Падучева 1986, 1996). Только к диалогическому режиму относятся традиционные формулировки — что настоящее время обозначает одновременность моменту речи, а прошедшее — предшествование. Для нарративного режима не существует в подлинном смысле момента речи. Настоящее и прошедшее время в нарративе вообще обозначают не это, а что-то совсем иное: (28) а. Иван вошел в комнату. На стене справа висела картина. б. Иван входит в комнату. На стене справа висит картина. В нарративе нет канонической коммуникативной ситуации. Даже если в тексте есть Я, у этого Я нет определенного адресата, нет единства времени, места, общего поля зрения, которые связывали говорящего с адресатом. В нарративе нет полноценной коммуникативной ситуации и, следовательно, полноценного говорящего. Поэтому в нарративе невозможны местоимения 2-го лица, обращения, императивы, вопросы, дейксис; невозможно подлинное настоящее время. Языковые элементы — слова и категории — в семантике которых есть отсылка к говорящему, естественно называть эгоцентрическими (по Расселу). Значение эгоцентрических элементов принципиально зависит от режима интерпретации, то есть от коммуникативной ситуации (ср.: Апресян 1986). Термин «режим интерпретации» опирается на известное противопоставление Бенвениста, plan de discours и plan de гёсй. Бенвенист в статье, посвященной времени французского глагола (Бенвенист 1974), показывает, что во французском языке один набор форм для нарратива, plan de recit, а другой — для диалогического режима, plan de discours. Бенвенист говорит о разных типах текстов. Между тем понятие режима интерпретации более гибкое — в одном тексте могут совмещаться разные режимы интерпретации для разных эгоцентрических элементов. В примере (29) в первых двух строчках прошедшее время понимается как прошедшее нарративное: (29) Смуглый отрок бродил по аллеям, У озерных грустил берегов. И столетие мы лелеем Еле слышный шелест шагов (Ахматова, 1911). Вторые две строки заставляют переосмыслить прошедшее время у бродил и грустил как прошедшее речевое (диалогическое), поскольку появляется говорящий (мы) и момент речи — в лелеем настоящее речевое. Заключительная фраза — Здесь лежала его треуголка И растрепанный том Парии — имеет в точности ту же структуру, что в примере (27). Дейктическое здесь заставляет понять все стихотворение в целом в речевом режиме — оно имитирует ситуацию диалога. Но единство режима интерпретации для текста в целом не обязательно. Так, в «Пиковой даме» в основном повествовании базовое время — прошедшее нарративное, а в Заключении возникает настоящее речевое, которое имитирует каноническую речевую ситуацию: Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет <...>. (См. другие примеры в Падучева 1996, 378 сл.) Понятие режима интерпретации возникло в контексте «борьбы с многозначностью». Так, пример (27) показывает, что два значения несовершенного вида связаны между собой, поскольку различное понимание прошедшего времени полностью предопределено перспективой: актуально-длительное значение (прогрессив) соответствует синхронной точке зрения на ситуацию, которая возникает в нарративном режиме, а общефактическое — ретроспективной, которая порождена прошедшим речевым. О том, что время речи говорящего не является единственной точкой отсчета при интерпретации грамматического времени, см.: Бон-дарко 1990, Золотова 1973. Однако работа над осмыслением этих явлений еше не доведена до конца. ПРИМЕЧАНИЯ БИБЛИОГРАФИЯ Апресян Ю. Д.: 1980, Типы информации для поверхностно-семантического компонента модели «Смысл <-> Текст», Wien. Апресян Ю. Д.: 1986, Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель мира. Семиотика и информатика, Вып. 28, Москва, 5—33. Апресян Ю. Д.: 1988, Глаголы моментального действия и перформативы в русском языке, Русистика сегодня. Язык: система и ее функционирование, Москва: Наука, 57—78. Бенвенист Э.: 1974, Общая лингвистика, Москва. Бондарко А. В.: 1971, Вид и время русского глагола (значение и употребление), Москва, 239 с. Бондарко А. В., Л. Л. Буланин: 1967, Русский глагол, Ленинград. Бондарко А. В. (отв. ред.): 1990, Теория функциональной грамматики. Темпо-ральность. Модальность, Ленинград: Наука. Булыгина Т. В.: 1982, К построению типологии предикатов в русском языке, Семантические типы предикатов. Отв. ред. О. Н. Селиверстова, Москва, 7—85. Гловинская М. Я.: 1982, Семантические типы видовых противопоставлений русского глагола, Москва: Наука, 1982. Гловинская М. Я.: 2001, Многозначность и синонимия в видо-временной системе русского глагола, Москва: Азбуковник: Рус. словари. Зельдович Г. М.: 2002, Русский вид: семантика и прагматика, Tormi: Universytet Mikolaja Kopernika. Золотова Г. А.: 1973, Очерк функционального синтаксиса русского языка, Москва: Наука, 1973. Иванов Вяч. Вс.: 2004а, Семантика возможных миров и филология, Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры, Москва: Языки славянской культуры, 210—223. Иванов 20046 — Иванов Вяч. Вс. Лингвистика третьего тысячелетия: вопросы к будущему. Москва: Языки славянской культуры. Маслов Ю. С.: 1984, Очерки по аспектологии, Ленинград, 263 с. Падучева Е. В.: 1986, Семантика вида и точка отсчета, Известия РАН. Серия литературы и языка, т. 45, № 5, 413—424. Падучева Е. В.: 1996, Семантические исследования: Семантика времени и вида в русском языке. Семантика нарратива, Москва: Языки русской культуры. Падучева Е. В.: 2004, Динамические модели в семантике лексики, Москва: Языки славянской культуры. Петрухина Е. В.: 2000, Аспектуальные категории глагола в русском языке, Москва: МГУ, 254 с. Рассудова О. П.: 1968, Употребление видов глагола в русском языке, Москва: Издательство МГУ, 140 с. Смит К. С.: 1998, Двухкомпонентная теория вида, Типология вида. Проблемы. Поиски. Решения, Москва, 404-422. Татевосов С. Г: 2005, Акциональность: типология и теория. Вопросы языкознания, № 1, 108—141. Gronn А.: 2004, The semantics and pragmatics of the Russian factual Imperfective, University of Oslo. Ivanov V. V.: 1973, The category of time in the twentieth-century art and culture, Semiotica, v. VIII, 1-45. Klein W.: 1994, Time in language, London — New York: Routledge. Mehlig H. R.: 1981/1985,. Satzsemantik und Aspektsemantik im Russischen: (Zur Verbklassifikation von Zeno Vendler), Slavistische Beitrge, Bd. 147, Miinchen: Verlag Otto Sagner, 95—151. Сокр. рус. пер.: X. P. M ел и г. Семантика предложения и семантика вида в русском языке, Новое в зарубежной лингвистике, Вып. 15; Современная зарубежная русистика, Москва, 1985, 227-249. Smith С. S.: 1991, The parameter of Aspect, Dordrecht. Wierzbicka A.: 1967, On the semantics of the verbal aspect in Polish, To Honor Roman Jakobson, The Hague — Paris: Mouton, 2231—2249. И. А. Пильщиков, М. И. Шапир Текстология vs аксиология
