Гуманитарные науки и биология: Б. И. Ярхо и терминология русского преструктурализма
Гуманитарные науки и биология Б. И. Ярхо и терминология русского пре структурализма
<...> metaphors, and senseless and ambiguous words are like ignes fatui;
and reasoning upon them
is wandering amongst innumerable absurdities;
and their end, contention and sedition, or contempt
Th. Hobbes
<...> в тайниках души
мне мерещится участь Менделя:
через 10—20 лет выкопают, откроют и т. д.
Б. И. Ярхо
Б. И. Я РХО, ОДИ НИЗ КРУП Н ЕЙ Ш ИХ ФИЛОЛОГОВ XX века, писал свои едва ли не наиболее значительные произведения в 1930-х — начале 1940-х гг., сперва в Бутырской тюрьме, потом в омской ссылке и в сарапульской эвакуации. В 1920-е гг. он, наследник сравнительно-исторической школы Александра Н. Веселовского, продолжатель трудов великих французских и немецких медиевистов конца XIX — первой четверти XX в., соглашался считать себя «формалистом», хотя был скорее противником «формальной школы» в узком смысле этого выражения. Ни по причине позорного клейма, которым наградило его советское «правосудие», ни из-за (чисто научного) содержания своих работ Ярхо, конечно, не мог при жизни рассчитывать на публикацию хотя бы некоторых трудов. Однако, будь, например, «Комедии и трагедии Корнеля» или «Рифмованная проза драм Хротсвиты» напечатаны хотя бы частично в те годы, еще не известно, насколько адекватно они были бы восприняты: даже в относительно более благополучное время, в 1921 г., Госиздат вернул Ярхо статью «Т<ак> н<азываемые> трохаические тетраметры в каролингских ритмах», ведь во внутренней рецензии Вяч. И. Иванова фактически было сказано, что эта статья бесполезная. С одной стороны, Ярхо намного опережал свое время; по целому ряду примет его можно было бы назвать предтечей структурализма — символично, что посмертное открытие имени и сочинений ученого совершилось стараниями М. Л. Гаспарова на страницах тартуской «Семиотики» (см.: Гаспаров 1969; Ярхо 1969). С другой стороны, он был фигурой такого масштаба, который трудно привести в соответствие какой-то последующей эпохе, научному направлению или академическому стилю. С этой точки зрения такие оценки, как «слишком рано / поздно родился», оказываются несущественными или бессмысленными.
В 1935—1942 гг. Ярхо трудился над «Методологией точного литературоведения», которую считал своим научным завещанием. В этом сочинении он выступил реформатором науки о литературе. Будучи привержен принципам позитивного знания, Ярхо полагал, что наука — это язык (xoivf|, Ярхо 1923, 46; ср.: Шапир 1993, 128—129). Он хотел, чтобы литературоведение стало настоящей наукой, во всяком случае, обрело бы большую точность, нежели это ему, как правило, свойственно. Путь (цгОобое) к точности шел через борьбу с «безответственным словоупотреблением», с тем, что Ярхо называл saloperie. Это понятие обнимало все случаи нестрогого соответствия между термином и называемыми им явлениями — так Ярхо фактически в одиночку сражался против символизма и импрессионизма в литературоведении, смеясь над неуместной беллетристикой1. Таким образом, метаязык стал для Ярхо едва ли не самым важным фактором той революции, которую он задумал.
На первых страницах «Методологии точного литературоведения» Ярхо говорит, что он предлагает некий «сдвиг всей системы понятий (Begriffssystem)». Сдвиг должен был произойти в трех плоскостях: методическом, теоретическом и номологическом. Осуществлялся он в значительной мере при помощи биологии: оттуда Ярхо заимствовал понятия, термины и законы для описания своего объекта. Иными словами, ученый систематически заменял привычные названия литературных феноменов и процессов биологическими терминами, и при этом активно пользовался метафорой и сравнением.
Ярхо выбрал биологию в качестве ориентировочного образца для литературоведения потому, что увидел фундаментальное сходство между объектами двух наук, который для одной и для другой характеризуется (а) множественностью видов, (б) непрерывностью (в смысле Лейбница) и (в) изменчивостью форм. Замечательно, что те же самые качества обнаружил Ф. де Соссюр в системе знаков естественного языка. «La multitude des signes» он полагал необходимой, чтобы «образовать любой язык» (Saussure 1969, 107); «1а continuite des signes» он понимал прежде всего в диахроническом плане: «les modifications de la langue ne sont pas liees a la suite des generations, loin de se superposer les unes aux autres comme les tiroires d’un meuble, se melent, s’interpenetrent et contiennent chacune des individus de tous les ages» (Saussure 1969, 106). К этому рассуждению де Соссюра близка убежденность Ярхо (и не только его одного) в отсутствии определенных границ между литературными эпохами или большими историческими стилями. Что касается изменчивости знака (mutabilite du signe), то для швейцарского лингвиста это было, как известно, амбивалентное понятие: знак в первую очередь неизменен в том смысле, что язык уже дан человеку в каком-то своем определенном состоянии, и один говорящий не в силах ввести во всеобщее употребление, к примеру, одно слово вместо другого. Нововведениям противостоит мощная социальная инерция, которая сохраняет неизменность знака и способствует функционированию языка (см.: Saussure 1969, 104—108). Но язык постепенно меняется, и его изменения приобретают самые различные формы, что позволило де Соссюру говорить «а la fois de I’immutabilite et de la mutabilite du signe» (Ibid., 108).
Называя языковые элементы знаками, де Соссюр, в сущности, проделывал ту же операцию, что впоследствии произведет Ярхо: он уподоблял один объект другому, стремясь найти адекватный язык и тем самым сделать свой предмет понятнее. Но Ярхо в своем метафоризи-ровании оказывается последовательнее Соссюра. Так, непрерывность для него была интимнейшим свойством литературы и a priori определяла его собственный взгляд на отдельные ее проявления. Для Ярхо не существовало четких границ не только между отдельными эпохами и поколениями, как для де Соссюра, но и между анекдотом и новеллой, новеллой и драмой, комедией и трагедией, лирикой и эпосом, классицизмом и романтизмом, стихом и прозой, силлабикой и силла-бо-тоникой и т. д.2 Изменчивость литературная знает, по Ярхо, те же разновидности, что и изменчивость в природе: она бывает синхронической и диахронической, качественной и количественной, дискретной и непрерывной, альтернативной и трансгрессивной3.
На мой взгляд, такое совпадение между двумя крупными теоретико-методологическими работами не случайно: оно не только свидетельствует о знакомстве Ярхо с легендарными лекциями де Соссюра4, но даже позволяет говорить о скрытой полемике между двумя учеными. Так, парадоксальным образом «Методология точного литературоведения» самим фактом своего существования опровергает знаковую теорию Соссюра. Если попытаться приложить определение знака, по де Соссюру, к терминам, используемым Ярхо с оглядкой на биологию, то окажется, что де-соссюровские отличительные признаки не работают. По де Соссюру, знак немотивирован, произволен (arbitraire), неизменяем по воле одного человека; революции в языке, как в системе знаков, невозможны. Однако, когда Ярхо называет комедию или траге дию родом литературы, он в одиночку, совершенно сознательно разрушает один знак и использует вместо него другой, мотивируя это внутренней формой слова, например: род — перевод фр. genre, который как заимствование традиционно использовалось в русской литературной науке. Более того, этой заменой одного знака на другой Ярхо производит не такой уж и маленький переворот: если комедия — это род, то эпос, лирика и драма, по Ярхо, — это виды литературы. Он мечтал, чтобы литературоведение когда-нибудь создало свое «Происхождение видов». Вместе с тем он предлагал также заменить всю традиционную литературоведческую типологическую номенклатуру соответствующей биологической, то есть различать вид, род, отряд, семейство и т. д. Неважно, что этот проект противоречит словоупотреблению самого Ярхо (ибо оно непоследовательно) — важно, что он указывает на подразумеваемый пересмотр, революцию всей системы, которая, с точки зрения де Соссюра, невозможна в принципе. Другой любопытный пример мотивированного термина у Ярхо — причастие «двоякопишущие», которое он употреблял по отношению к таким авторам, как Гёте или Шиллер, способным сочинять в классицистической и романтической манере. Один квазитермин подразумевает другой, полноценный: субстантив «двоякодышащие»5. В данном случае уже не значение, а сама форма слова, его словообразовательная модель послужила мотивировкой создания нового термина.
Биологическая терминология у Ярхо охватывает прежде всего систематику. Понятие литературной единицы для него аналогично понятию индивидуума в живой природе. Вслед за биологами Ярхо находит противоречие между самим названием individuum ‘неделимое’ и теми явлениями, которые этим словом обозначаются. Среди литературных произведений, в общем, нет совершенно неделимых вещей, а существуют различные градации по целостности. Здесь ученый различал пять стадий: 1) аморфные агрегаты; 2) изоморфные агрегаты; 3) сериальные формы; 4) полуорганические соединения; 5) органические структуры6. Они перечислены в порядке от наиболее рыхлых структур, не разрушающихся от удаления или перестановки частей, до наиболее системно организованных, основательно продуманных композиций, коих изуродовала бы переделка.
Эта классификация Ярхо напоминает биологическую классификацию животных по степени «общности». Так, В. Н. Беклемишев отличал животных, для которых характерно только одинаковое поведение (ср. разряды 1 и 2 у Ярхо), от колоний, где члены соединены биокостным образованием либо тканями, от которых может зависеть обмен веществ (ср. разряды 3 и 4); но отдельно от этих трех типов биологической организации стоит собственно организм с едиными системами кровоснабжения, питания и проч. (ср. разряд 5; см.: Беклемишев 1950, 114).
В «Методологии точного литературоведения» устанавливаются параллели также между видами литературного и природного симбиоза (см. об этом подробнее: Ярхо 2002, 72—74). Ярхо видел, что «усложненные литературные организмы содержат части разной ценности» (Там же, 73). Среди них ученый выделял, во-первых, «инородные тела (паразиты)» (а), как, например, новелла о матроне эфесской в «Сатириконе», во-вторых, «синбиотические части сюжета» (б), как, к примеру, одна из двух больших сюжетных линий «Мюнхгаузена» Иммермана (книги 2, 5, 7 и 8-я), которая печаталась уже после смерти автора, с 1863 г., отдельно под заглавием «Обергоф». В-третьих, существуют «эпизоды» (в), которые не могут сами по себе стать самостоятельным произведением; в-четвертых — неотъемлемые «органические части» (г) сюжета и, в-пятых, «связки» (д). Не трудно заметить, что эти разграничения основаны на анализе видов сюжетов и построения фабулы и что в подкладке данной классификации заложены представления биологов о симбиозе. «Инородные тела» (а) аналогичны паразитизму, «синбиотические части сюжета» (б) — факультативному симбиозу, когда симбионт в принципе может жить отдельно, а «эпизоды» (в) соответствуют облигатному симбиозу, когда самостоятельное существование прикрепившейся особи невозможно. Типы (г) и (д) аналогичны органам и к симбиозу уже отношения не имеют.
Подытоживая результаты своих наблюдений над построением литературных сюжетов, Ярхо лишний раз убеждается, что «индивидуумы и организмы в литературе обладают такою же изменчивой границей, как и в природе. Они допускают пересадку частей. <...> Иные части могут быть отделены незаметно для воспринимающего. Некоторые отделенные части могут эволюционировать самостоятельно. Наблюдается даже расщепление организмов» (Ярхо 2002, 75).
В этих и других, выше приведенных примерах оригинально использованных терминов можно заметить различные способы метафо-ризации. Во-первых, метафора может не участвовать ни в названии объекта, ни в его определении, но его описание построено так, что мы невольно ищем то аналогичное явление в природе, с которым автор соотносил этот объект. Такой способ определения термина ближе всего к перифразе (см., например, эпизоды, связки). Он обнажает гомологичность двух сопоставляемых систем.
Другой случай, когда в названии объекта использована метафора, а в определении метафоры нет. Здесь метафора играет роль предиката для определяемого явления. Она появляется в термине в своем чистом виде, когда акт номинации в то же самое время является актом предикации, то есть приписыванием свойств и функций данному предмету (см., например: Рикёр 1990, 438, 441, 442). Такая метафора-термин — чистый продукт операции сопоставления двух параллельных фрагмен тов действительности (мира). Так построены у Ярхо термины органические структуры, аморфные, изоморфные агрегаты7, органические части, пересадка, срастание, эволюция частей произведения и др.
В-третьих, метафорика может быть использована в самом определении. В этом случае мы будем иметь дело с раскрытием логического основания метафоры, то есть мы будем знать, что общего, сходного видел автор между двумя явлениями: литературным и биологическим. При таком определении одно слово (означающее литературное понятие) оказывается в несвойственном ему контексте. Иными словами, нарушается синтагматика, грамматика науки. В основе данного типа толкования понятия лежит уже не собственно троп, а стилистическая фигура. Однако сопутствующее метафоре предицирование, наделение объекта какими-то свойствами при этом сохраняется. Этот тип построения термина более других обнажает логику его возникновения: большинство метафор Ярхо является результатом переноса названия по тождеству функций. См., например, определение сериальных форм'. «это колонии мелких произведений, формально связанных и предназначенных для совместного восприятия; однако, связь их такова, что если прочесть каждую особь отдельно, то незаметна будет ее оторванность от целого» (Ярхо 2002, 70—71).
Наконец, возможен четвертый тип соотношения между термином и его определением: «биологическая» метафора используется как в самом термине, так и в его дефиниции, причем термин полностью метафоричен, например: «Инородные тела (паразиты) <...> не входят в состав сюжета и по выделении из структуры живут самостоятельно» (Ярхо 2002, 73; см. также далее о термине «ублюдки»). По своей логической форме это разновидность терминов второго типа, без метафорики в определении. Чисто стилистически подобные комплексы термина-тропа и метафоризированного толкования сопоставимы, пожалуй, с развернутой метафорой. Вместе с тем в них отчетливее, чем в других, ощущается присутствие иного языка, непривычного для литературоведения. Если на некоторое время условно считать слова и выражения, имеющие хотя бы косвенное отношение к живой природе, одним языком (resp. донором), а собственно литературоведческий аппарат — другим (resp. реципиентом), то термины, сконструированные последним способом, можно сравнить с заимствованиями, обозначающими чужие реалии и понятия. Метафоризация второго типа будет сравнима с обычными заимствованиями, имеющими хотя бы один синоним на языке-реципиенте. Третий путь возникновения нового термина — при участии метафоры только в определении — сходен с иноязычным толкованием слова, или с обратным заимствованием, из родного языка в неродной8. Самый первый тип трансформации значения термина удобнее всего сопоставить с семантическим неологизмом: стихийным возникновением нового значения у существующего слова.
Когда проделана эта предварительная работа по переименованию литературных понятий и их свойств, можно себе позволить более развернутую метафорику, свободное функционирование биологической терминологии в кругу литературоведческих понятий, в результате чего статус «родного» и заимствованного термина автором уравнивается: «Примитивные формы продолжают жить, когда более высокие типы того же класса уже отмерли. Средневековые „видения" первоначально живут в виде мелких частей в составе житий, биографий и хроник (напр<имер>, у Григория Турского); начиная с „Диалогов" Григория Великого они принимают характер не совсем самостоятельных колониальных организмов, для которых диалог служит чем-то вроде полипняка или базидия. Затем они отделяются, живут самостоятельно, усложняются, разрастаются. В XI I—XI11 вв. появляются колоссы вроде видений Тнугдала, Альберика, Ивсгемского Монаха, Божественной Комедии. В XI в. эти мастодонты от м и р а ют, но мелкие, паразитические видения продолжают существовать в агиографической и мистической л<итерату>ре»9.
Один вид от другого отличается комбинацией признаков. Ярхо был одним из первых, кто разрабатывал понятие отличительных признаков применительно к литературе, и прежде всего для разграничения жанров. Он выделял и рассматривал отличительные признаки с точки зрения внутренней композиции произведения, предвосхищая тем самым более позднюю, структуралистскую методику описания литературного феномена. В «Методологии точного литературоведения» жанровые признаки делятся на основные (постоянные) и второстепенные (переменные). Первые являются «определителями жанра: это те, которые наличествуют во всех произведениях данного жанра и комбинация коих необходима и достаточна для того, чтобы отличить данный жанр от всех других»10. Переменные признаки есть «у большинства представителей жанра»11 и могут быть выявлены только статистическим путем. В «Комедиях и трагедиях Корнеля» для дифференциации двух смежных жанров (родов) Ярхо заимствует из генетики понятия первичных и вторичных половых признаков (Geschlechtsmerkmale, Geschlecht-scharaktere, Sexualcharaktere; sexual characters).
«Первичными признаками» Ярхо условно называл «сознательно применяемые автором формы жанрообразования» (Ярхо 1999/2000, 151), а вторичными — все неосознанные автором, подсознательно применяемые признаки. Так, например, Корнель «основными отличиями трагедии считал: 1) dignite des personnages <...>; 2) interet d’Etat <...>; 3) peril de vie <...>» (= высокопоставленность персонажей; государственный интерес; опасность для жизни; Там же, 157). Это, стало быть, первичные признаки трагедий Корнеля. А для комедии первичными признаками, согласно Ярхо, будут: 1) ёуёпетеШ heureux <...>; 2) intrigues d’amour <...>; 3) fourberies» (= счастливый конец; любовный сюжет; сплетни; Там же).
Однако, как показывает Ярхо, ни один из этих признаков не является обязательным для двух жанров. Жанр складывается из комбинации и более или менее тесной взаимосвязи сознательно применяемых признаков с рядом других, по Ярхо, вторичных признаков. Найденный баланс между различными характеристиками одного жанра оказывается настолько чувствительным, что стоит усилить, ослабить или вовсе убрать хотя бы один из основных признаков, и жанр будет претерпевать заметные метаморфозы.
Для наглядности Ярхо вновь прибегает к аналогии: «Если найденное нами соотношение первичных и вторичных признаков потвердит-ся
«Клитандр» называется трагедией, но в нем отсутствует «государственный интерес», зато развязка счастливая, в интриге используется подложное письмо, то есть наличествуют основные признаки комедии, что ведет за собой и массу других, вторичных, комедийных черт. Пьеса резко выбивается из трагедийного ряда, что позволяет Ярхо говорить об «ублюдочной структуре Клитандра». Эпитет «ублюдочный» здесь надо понимать строго терминологически, и термин этот у Ярхо также хорошо мотивирован. С суждением об «ублюдочной структуре» «Клитандра» следует сопоставить французское слово batard и английское mungrell
Историко-статистическое исследование литературы Ярхо называл биологией словесности. Естественно, что наиболее «биологическая» часть методологии Ярхо более всего эксплуатирует биологические понятия, таксономию и законы.
О терминах эволюционной теории Ярхо делает оговорку: «Термины, взятые мною для обозначения двух параграфов этой главы, а именно „генезис" и „эволюция" настолько укоренились во всех общественных науках, что употребляются без всякой асоциации с естествознанием. Я тоже произношу их без какого-либо подчеркивания связи с соответствующими процессами в природе, так как различия здесь очень велики, а сходства носят, большею частью, лишь характер аналогий»12.
Вместе с тем ученый ограничивает значения данных терминов для их употребления в специальном литературоведческом контексте: «Ге -незис произведения продолжается до того момента, когда произведение либо записано, либо кому-нибудь устно прочитано, т<о> е<сть> в потенции стало доступным переделке со стороны другого лица»; «как только произведение стало общественным фактом, так для него начинается пора „филогенеза", т<о> е<сть> порождения других особей. Эволюция индивидуума сменяется эволюцией вида, за которой мы и сохраним название „эволюция"» <...> Итак: а) генезис — образование признаков особи, б) эволюция — изменение признаков от одной особи к другой <...> Учение о генезисе рассматривает «наследственность», а учение об эволюции — изменчивость во времени»13.
Академик А. Н. Северцов различал четыре направления биологического прогресса: ароморфоз, идиоадаптацию, ценогенез и общую дегенерацию. Ароморфозы (термин сконструирован, вероятно, самим
Северцовым из греч. ai'pco ‘поднимаю’ и цбрсрсооц; ‘образование; образ, вид’) — это изменения, которые «достигаются повышением, диференцировкой
A. Ароморфоз — усложнение Arztspiel (развитие нового слуги: жены), удлинение пословицы, разные формы рондо.
Б. Идиоадаптация для Ярхо — приспособления к специальным условиям жизни, как бы приостанавливающие эволюцию: перевод Илиады в александринах; переводные эквиваленты поговорок и идиом. Приспособленность в литературе — возможность нравиться в новой социальной среде. Это случаи чтения классиков без изменений; пересказ Рабле для детей, «Гамлет» Сумарокова, «Евангелие» Толстого.
B. Дегенерация — редукция персонажей, редукция собственных имен и географических специфик в балладах, развившихся из саг и рим14.
Этот перечень литературных аналогов процессам, происходящим в живой природе, взят из конспекта книги Северцова, сделанного Ярхо. Черновик интересен тем, что он позволяет наблюдать ход мысли ученого. В завершенном опусе северцовские виды морфобиологического прогресса вполне могли бы стать такими же метафорами или сравнениями, как знакомые нам сращения, расщепления или паразиты. Однако по черновым наброскам видно, что применение биологической терминологии к литературе для Ярхо было нечто большее, чем троп или фигура. В них сквозит желание увидеть, как говорят биологи, не простую аналогию, но гомологию между совершенно на первый взгляд разнородными явлениями. Ярхо был уверен, что литература — это часть природы в самом широком понимании этого слова, и, между прочим, отчасти поэтому был против предложенного Риккертом деления наук на Naturwissenschaft и Kulturwissenschaft. Оставаясь в пределах своей науки, Ярхо не мог не замечать, что открытые им соотношения между элементами литературной формы, закономерности ее развития иногда соответствуют наблюдениям ученых в других областях знания. Такие совпадения, мне кажется, должны были внушать убежденность в правоте собственной исследовательской позиции, в правильности избранных методов и в истинности добытых результатов. Они грозили искушением поверить в то, что в мире существуют некие универсальные принципы, проявляющиеся повсюду настолько разнообразно, что уловить их единство не по силам человеческому уму. И вот в новых терминах Ярхо, в его, может быть, смешных для биолога уподоблениях сквозит это ощущение рациональности устройства мира, присущее многим ученым его поколения и утраченное в следующих.
Имея в виду эти представления, становится понятнее та важность, которую придает Ярхо найденным литературным законам. Многие из них формулируются с оглядкой на биологические, а порой и просто заимствуются у биологов и прикладываются к литературным явлениям. Таковы три закона, подтверждение коим Ярхо обнаружил в литературе. Это, во-первых, закон независимости признаков: «В процессе изменчивости каждый признак в принципе ведет себя так, как-будто других не существует»15. Практически во всех исследованиях последних лет: в «Распределении речи в 5-актной трагедии», в «Комедиях и трагедиях Корнеля», в «Методологии точного литературоведения» — Ярхо наблюдал, что отдельные элементы формы с течением времени действительно изменяются почти совершенно изолированно. Во-вторых, для литературы оказывается полезным и закон регрессии Ф. Гальтона (в отредактированной ученым формулировке): «Если какое-нибудь поколение очень сильно отходит от средней для всего вида, то следующее поколение опять несколько приближается к этой средней» (подробнее см.: Ярхо 1997, 254, 280 примеч. 76). Этот закон лежит в основе того «ритма эпох», который замечали такие историки искусства и филологи, как В. Шерер, X. Вёльф-лин, И. Н. Розанов, В. Б. Шкловский, и который сам Ярхо обнаружил в постепенном изменении драматургической техники ранней и поздней классицистической, затем ранней и поздней романтической трагедии (см.: Там же, 254—257). В-третьих, это закон компенсации органов («balancement des organes») — четвертое правило «философской анатомии» французского зоолога Э. Жоффруа Сент-Илера: «<...> нормальный или патологический орган не достигает никогда исключительного развития без того, чтобы в той же пропорции не пострадал другой орган той же системы или орган, связанный с ним <...> излишний объем одной из масс обусловливает уменьшение объема другой и <...> между ними устанавливаются компенсаторные отношения» (Geoffroy Saint-Hilaire 1822, xxxiij, 24516). Ярхо показал действие этого закона в работе о взаимодействии стиля, рифмы и синтаксиса в частушках (см.: Ярхо 1997, 256 примеч. *, 283 примеч. 87; Jarcho 1935).
Как легко заметить, Ярхо охотно вводил метафорику в научный дискурс, не видя в ней опасности для вразумительности изложения и ясности мысли. Напротив: он хотел с помощью новых метафоризо-ванных терминов прояснить свой предмет. М. Минский писал, что метафора позволяет «увидеть какой-либо предмет или идею как бы „в свете“ другого предмета или идеи» и тем самым «применить знания и опыт, приобретенные в одной области, для решения проблем в другой области. Именно таким образом осуществляется распределение знаний от одной научной парадигмы к другой» (Минский 1988, 291). Если для Минского «аналогии» — способ использовать более понят ную систему для описания менее понятной, то для Ярхо — более авторитетной для менее авторитетной, более структурированной для менее структурированной, более доказательной — для менее доказательной. Сдвиг в терминологическом аппарате предполагал не просто переименование. Для того чтобы заменить знак из одной парадигмы знаком из другой парадигмы, хотя бы и имеющим ту же значимость (valeur), требовалась перестройка чуть ли не всей системы литературоведческих понятий. Это заявлено, но едва ли происходит. Ни новое содержание старых понятий, ни биологические понятия, примененные к литературе, не вступают между собой в новые взаимоотношения, не образуют структуры. Это означает, что Ярхо чаще всего создавал свои термины, как поэт изобретает тропы: ad hoc. Но поскольку перед нами не художественное, а научное сочинение, то удаление большей части биологических параллелей, как кажется, не нанесет существенного ущерба собственно филологическому содержанию его трудов. Сведения из биологии, которыми располагал Ярхо, уже, вероятно, устарели, но ценность добытых им историколитературных фактов бесспорна.
ПРИМЕЧАНИЯ
- 1 В «Добавлениях и замечаниях к наброску „Методологии точного литературоведения"» Ярхо в качестве примера небрежного литературоведческого описания привел выдержку из книги Меринга «Легенда о Лессинге»: «Стиль Лессинга в „Лао-кооне" особенно блещет глубиной и силой и обычной некоторой сухости почти нет следа. Слог как бы пропитан соками мысли его, редкостная простота и ясность красноречиво свидетельствуют об окрыленной мысли. Что это за „соки мысли", которые пропитывают только некоторые сочинения Лессинга, а не все? В каком смысле „глубина" и „простота" противопоставляются сухости, и что такое вообще „глубина стиля"?» (РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 43, л. 7—8).
- 2 См.: РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 41, л. 68, 161-163, 171-172; а также: Ярхо 1997, 265—266 примсч. 10.
- 3 См.: РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 41, л. 65—67.
- 4 Будучи членом Московского лингвистического кружка, Ярхо мог принимать участие в обсуждении «Курса общей лингвистики» (см.: Тоддес, Чудакова 1981, 242—245; Шапир 1994, 78—79, 101 примеч. 18). Перевод книги де Соссюра А. М. Сухотина был подписан в печать 25 сентября 1933 г. и, вероятно, был для Ярхо одним из последних крупных научных событий перед его арестом в марте 1935 г. Напомним, что первый вариант «Методологии точного литературоведения» ученый набросал еще в московской тюрьме. Немаловажен и тот факт, что все три слова, обозначающие основные свойства литературных (и биологических) объектов у Ярхо: «множественность», «непрерывность» и «изменчивость» — буквально совпадают с переводными вариантами Сухотина. Еще одним непосредственным источником рассуждений Ярхо о множественности, непрерывности и изменчивости мог служить Г. Риккерт, который назвал те же свойства подлежащего познанию объекта
- (вместо изменчивости он, правда, говорил о «принципе разнородности всего действительного», см. в издании, которым пользовался Ярхо: Риккерт 1911, 65—70).
- 5 Этим сопоставлением я обязана М. И. Шапиру. Ср. также аттестацию «наукообразные», которой наградил Б. В. Томашевский Брюсова и А. Белого за их слишком вольное стиховедение (Флсйшман 1977, 120).
- 6 Эту классификацию подробнее, а также комментарий к ней см.: Ярхо 2002, 70-72, 77-80 примеч. 11-31.
- 7 Ср. перевод нем. Aggregat, данный в словаре, подготовленном при участии Ярхо: «агрегат, накопление, скопление однородных частей; <...> мин<ералогия> kristallinisches (jnikrokristallinisches, phanerokristallinisches) ~ кристаллический (скрытнокристаллический, явнокристаллический) агрегат <...>» (БНС, 28—29).
- 8 Когда родное слово звучит в иностранном контексте, возникает что-то вроде шкловского остранения; для нашего рассуждения существенно также, что при заимствовании слово может менять значение, ср., например, идиш NiwirZh [hdreven] 'напряженно работать’, из укр. (или русинского?) горюватш, ср. также идиш qynwAp>irZh [horepasnik] ‘труженик’.
- 9 РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 43, л. 44; разрядка моя.
- 10 РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 41, л. 57-58.
- 11 РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 41, л. 58.
- 12 РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 41, л. 293.
- 13 РГАЛИ, ф. 2186, оп. 1,ед. хр. 41, л. 293-295, 298.
- 14 См.: РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 122, л. 6, 7.
- 15 РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 41, л. 383; см. также: Ярхо 1997, 279 примеч. 74.
- 16 РГАЛИ, ф. 2186, on. 1, ед. хр. 41, л. 274.
БИБЛИОГРАФИЯ
Беклемишев В. Н.: 1950, К проблеме индивидуальности в биологии, Успехи современной биологии, т. XXIX, вып. 1,91-120.
БНС — Большой немецко-русский словарь, Под редакцией Е. А. Мейер, т. 1: A-К, Москва, 1934 (= Иностранные словари. Под обшей редакцией О. Ю. Шмидта, вып. I).
Гаспаров М. Л.: 1969, Работы Б. И. Ярхо по теории литературы, Ученые записки Тартуского государственного университета, вып. 236, 504-514.
Минский М.: 1988, Остроумие и логика когнитивного бессознательного, Перевод с англ. М. А. Дмитровской, Новое в зарубежной лингвистике, XXIII: Когнитивные аспекты языка, Составление, редакция и вступительная статья В. В. Петрова и В. И. Герасимова, Москва, 281—309.
Рикёр П.: 1990, Живая метафора, Переводе французского А. А. Зализняк, Теория метафоры, Вступительная статья и составление Н. Д. Арутюновой, Переводы под редакцией Н. Д. Арутюновой и М. А. Журинской, Москва, 435-455.
Риккерт Г.: 1911, Науки о природе и науки о культуре. Перевод со второго немецкого издания, Под общей редакцией С. Гессена, С.-Петербург.
Северцов А. Н.: 1934, Главные направления эволюционного процесса: Морфобиологическая теория эволюции. Издание 2-е, измененное и дополненное, Москва—Ленинград.
Сумароков А.: [1771], Димитрии Самозванец: Трагедия, [С-Петербург].
Тоддес Е. А., М. О. Чудакова: 1981, Первый русский перевод «Курса обшей лингвистики» Ф. де Соссюра и деятельность Московского лингвистического кружка (Материалы к изучению бытования научной книги в 1920-е годы). Федоровские чтения 1978, Москва, 229—249.
Флейшман Л. С.: 1977, Томашевский и Московский лингвистический кружок, [Предисловие и публикация Л. С. Флейшмана], Ученые записки Тартуского государственного университета, Тарту, вып. 422: Труды по знаковым системам. IX, 113—132.
Шапир М. И.: 1993, Язык быта/языки духовной культуры. Путь, [№] 3, 120—138.
Шапир М. И.: 1994, Кенигсберг и его феноменология стиха, Russian Linguistics, vol. 18, № 1, 73—113.
Ярхо Б. И.: 1925, Границы научного литературоведения. Искусство, № 2, 45—60.
Ярхо Б. И.: 1969, Методология точного литературоведения: (Набросок плана): <Отрывки>, Подготовка текста и публикация М. Л. Гаспарова, Ученые записки Тартуского государственного университета, вып. 236, 515—526.
Ярхо Б. И: 1997, Распределение речи в пятиактной трагедии: (К вопросу о классицизме и романтизме): Подгот. текста, публ. и примеч. М. В. Акимовой; Предисл. М. И. Шапира, Philologica, т. 4, № 8/10, 201-284.
Ярхо Б. И: 1999/2000, Комедии и трагедии Корнеля: (Этюд по теории жанра): Подгот. текста, публ. и примеч. М. В. Акимовой, Philologica, т. 6, № 14/16, 284-287.
Ярхо Б. И.: 2002, Из «Методологии точного литературоведения»: Литературное целое (индивидуум), Вступительная заметка, подготовка текста, публикация и примечания М. В. Акимовой, Антропология культуры, Москва, вып. 1, 68-84.
Corneille Р.: 1862, CEuvres, Nouvelle edition revue sur les plus anciennes impressions et les autographes et augmentee ... par M
Geoffroy Saint-Hilaire E.: 1822, Philosophic anatomique, Paris, t. 11: Des monstru-ositds humaines.
Jarcho B. J.: 1935, Organische Strukturdes russischen Schnaderhupfels (Castuska): (Mit Ausblicken auf das deutsche Schnaderhiipfel), Germanoslavica, H. 1/2, 31-64.
Saussure E de: 1969, Cours de linguistique generate риЬНё par Charles Bally et Albert Sechehaye avec la collaboration de Albert Riedlinger, Paris: Payot.
Vega L. de: 1971, El arte nuevo de hacer comedias en este tiempo, Edicion у estudio preliminar de J. de Jose Prades, Madrid, Consejo Superior de Investigaciones Cientificas (= Clasicos hispanicos, Serie I: Ediciones facsimiles, v. 11).
Vitse M.: 1994, ‘Comedia’, Dictionnaire universel des litteratures, Paris, v. 1: A—F, 774-778.
ИООСТ ВАН БААК
