Драма воплощенного Добра и зло
Прежде чем мы попытаемся ответить на эти вопросы, сравним сначала две концепции Добра: представленную Ницше и представленную Соловьевым. В то время как Ницше считает, что изобретение “Добра самого в себе” — это весьма эффективное оружие, направленное против “роста” человека, Соловьев убеждает, что дорога Добра является “единственным” истинным пу
тем развития не только человеческой личности, но и всего Человечества. В то время как Ницше, следуя в этом за софистом Протагором, утверждал, что “человек является мерой всех вещей”[1] , и по примеру автора знаменитых Двойных речей (Dissoi logoi)™, мало известного софиста, объявлял все метафизические идеи, в том числе идею Добра, всего лишь modi loquendi — идеями, имеющими только условный, прагматический, относительный характер, и говорил, что “истина — это разновидность заблуждения” а все наименования, “все имена добра и зла” — это только “переносные” метафоры, “фикции”
Если Ницше выводит “генеалогию нравственности” как бы снизу, со стороны подавленной Воли к власти, недовольства и враждебного противодействия (ressentiment)[2], то Соловьев, следуя примеру апостола Иакова, говорит: “Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов” (Иак 1:17). В герменевтике Ницше, одного из трех великих “мастеров сомнений и подозрений” (как назвал его П. Рикёр), в противоположность учению Соловьева, “чистое Добро”
“Исходя свыше” Добро у Соловьева не остается, как у платоников и неоплатоников, только отвлеченной идеей, Добром, действующим независимо от человека, напротив, оно требует активного участия, сотрудничества со стороны человека. Оно не является всего лишь платоновским diffusum sui, самовольным «кружением» Гипер-Добра Псевдо-Дионисия, оно выступает как воплощенное добро. Добро у Соловьева является силой, способной к воплощению во все видимые и невидимые структуры мира, силой живой и активной, преображающей мир. Это действенное fieri, Сила и Могущество, действующие поныне, “вплоть до данного момента”.
Добро у Соловьева отличается также от Добра в понимании “морального аформиста” и “морального субъективиста” Толстого, который всю суть Добра сводит к пассивному терпению зла и “непротивлению” злу. У Соловьева это активная сила, действующая в мире, сила, «воплощенная» в видимые и невидимые структуры “этого мира” это Добро, имеющее свое”тело” и действующее.
Добро в таком его понимании уже нельзя свести к одной только области субъективной совести и субъективного опыта или сознания20, то есть к сфере “бездействия”. Добро, писал Соловьев, через акт Воплощения вошло в материю “этого мира” “стало плотью” (Verbum саго factum est...)(«...бесконечной силой любви тот же смысл [...] овладевает самим существом человека, перерождает его природу и истинно воплощается в нем. И Слово плоть быстъ, и вселися в ны”)21. Добро “воплощается”, “вселяется” в мир и заполняет собой все структуры этого мира: общественные, политические, религиозные, экономические сферы жизни. Фундамент учения Соловьева зиждется на мысли, что Добро по своей природе имеет активный, действенный характер, является универсальным и Воплощенным. В Трех речах, посвященных памяти Достоевского, мы читаем: “С верой в сверхчеловеческое добро, т. е. в Бога, возвращается и вера в человека, который тут уже является не в своем одиночестве, немощи и неволе, а как свободный участник божества и носитель силы Божьей. Но, поверив действительно в сверхчеловеческое Добро, мы уже никак не можем допустить, чтобы его явление и действие связывалось исключительно с нашим субъективным состоянием, чтобы Божество в своем проявлении зависело бы только от личного действия человека, — мы непременно, сверх нашего религиозного отношения, должны признать положительное откровение Божества и во внешнем мире, должны признать объективную религию. Ограничивать действие Божье одним нравственным сознанием человека — значит отрицать Его полноту и бесконечность, значит не верить в Бога. Веруя же действительно в Бога, как в Добро, не знающее границ, необходимо признать и объективное воплощение Божества, то есть соединение Его с самим существом нашей природы не только по духу, но и по плоти, — а через нее и со стихиями внешнего мира, — а это значит признать природу, способную к такому воплощению в нее Божества, значит поверить в искупление, освящение и обо-жение материи”22. Драма Добра в мире заключается, однако, в том, что оно может воплотиться только в человеке. У Добра нет других “рук”, кроме “рук” человека. Без человека Добро бессильно. Без человека Добро остается мертвой, лишенной реальной связи с миром гипостазой. Отсюда вслед за Ю. Тишнером мы можем сказать, что драма Добра неразрывно связана с “драмой” человека[3]. Поэтому человек у Соловьева — это существо одновременно и те-офорное, и агатофорное. Человек является не только “носителем” Бога, но и “носителем” Добра.
