Идея и ее фатум
В Оправдании Добра Соловьев не поднимает проблему метафизического, иррационального зла, так же как не поднимает он эту проблему — со всем вытекающими отсюда последствиями — в своих произведениях “теократического” периода. Возможно, причина в том, что подобная попытка уже в своем исходном моменте представлялась мыслителю делом, которое поставит под сомнение многие позиции его моральной веры в существование “чистого Добра”, в возможность его реализации в истории. Такая попытка, в сущности, вызвала бы вопросы о провозглашенной им автономии Добра и отношений между “независимостью” этики и метафизикой. И пришлось бы усомниться в представленной Соловьевым концепции моральной свободы — свободы исключительного выбора одного только Добра. Такая попытка несомненно поставила бы вопрос о том, как соотносится изложенная в Оправдании Добра концепция моральной свободы с таинством человеческой свободы, то есть с той сферой, которая связана и с тайной зла.
Соловьев построил свою этическую теорию полностью вне контекста “положительной религии” и “метафизики”, а это значит и вне контекста метафизики зла. В этом значении мы можем, обратившись к понятиям, представленным в известном произведении Канта на тему “радикального зла”, определить моральную концепцию Соловьева как попытку создания этики “в границах одного только разума”[1]. Измерение метафизического зла — зла, которое, говоря языком известного представителя герменевтики, “уже есть”, — сведено здесь до исключительно этического измерения; зло в его надэмпирическом, мифическом измерении оказалось здесь полностью рационализованным и “демифологи-
зированным”. “Этическое представление о зле”, если можно так сказать вслед за П. Рикёром, в моральной философии Соловьева абсолютно и полностью вытеснено “трагическими” представлениями[2]. Попытка, которую предпринял Соловьев, была в сущности одной из многих попыток теодицеи Нового времени, которую можно назвать “бонизацией зла”
Раздел III
