Глава I. ИСТОКИ ЕВРАЗИЙСКОЙ ГЕОПОЛИТИКИ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКЕ

Идейные и теоретические вехи протоевразийства

«Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию» М. В. Ломоносова следует рассматривать как, по сути, первую работу, предваряющую становление геополитической мысли в отечественной науке и веху в осмыслении континентального место-определения России с позиции её выхода в океанские просторы. Чем можно объяснить столь твёрдое заявление? Этот последний в творческой биографии и весьма объёмный трактат был написан Ломоносовым и представлен с посвящением 20 сентября 1763 г. девятилетнему наследнику царского престола Павлу Петровичу, который числился тогда президентом Адмиралтейств-коллегии (читай - командующим флотом). А уже 14 мая 1764 г. Екатерина II своим секретным указом предписала Адмиралтейств-коллегии (в соответствии с предложениями Ломоносова о плавании «западно-северными морями», т. е. вдоль Северо-американского архипелага, и «Сибирским океаном») организовать поиск прохода Северным (или Сибирским) океаном (так тогда называли Северный Ледовитый океан) в Камчатку «по северо-западному проходу». Экспедиция совершила два плавания из Архангельска (уже после смерти Ломоносова) летом 1765 и 1766 гг. и впервые проложила морской путь через Северный Ледовитый океан к Северной Америке и Камчатке. Так теоретическая мысль русского гения оперативно воплотилась в стратегический план и конкретные действия на государственном уровне. Предисловие к этой работе Ломоносов начинает следующими словами: «Благополучие, слава и цветущее состояние государств от трех источников происходит. Первое - от внутреннего покоя, безопасности и удовольствия подданных, второе - от победоносных действий против неприятеля, с заключением прибыточного и славного мира, третье - от взаимного сообщения внут ренних избытков с отдалёнными народами через купечество... Россия, простираясь по великой обширности матерой земли и только почти одну пристань у города Архангельского, и ту из недавних времен имея..., по открытии Петровою рукою во многие моря пристаней, по введении знания в мореплавании и строении корабельном, бывшие неудобности исчезли и ход российских военных и купеческих судов знатно прирастает, который со временем не токмо другим державам сравниться, но и превзойти может, ежели всё то употребится в пользу, что всевышний промысел дал в участие нашему пространному отечеству» [1, далее стр. указываются по данному изданию]. Далее Ломоносов, подробно описывая открытия новых земель, предпринятые португальскими, испанскими, английскими, голландскими мореплавателями, и перечисляя «большие неудобства» в заморских краях (природные и житейские), твёрдо заявляет: «Россия, имея Северный океан, лежащий при берегах, себе подданных и по большой части исследованных и описанных, за одним только льдом и стужею не продолжает своих важных и преславных предприятий, дабы достигнуть к тем берегам восточным, где не токмо от неприятелей безопасна, но и свои поселения и свой флот найдёт. Не на великом пространстве в разных климатах, которые разнятся семьюдесятью градусами, предприять долговременный морской путь россиянам нужно, но между 80-м и 65-м северной широты обращаться. Нет страху ни от крутых, море похищающих вихрей, ни от ударов туч, корабли от воды отрывающих, которые в северных морях нигде не примечены. Не опасна долговременная тишина с великими жарами, отчего бы члены человеческие пришли в неудобную к понесению трудов слабость, ни согнитие воды и съестных припасов и рождение в них червей, ниже моровая язва и бешество в людях. Все сие стужею, которой так опасаемся, отвращено будет. Самое сие больше страшное, нежели вредное препятствие, которое нашим северным россиянам не так пагубно, превратится в помощь» [С. 438].

И далее Ломоносов сопоставляет многочисленные наблюдения путешественников, строит предположения (например, относительно того, есть ли вокруг полюса море или же «занимает оный суша») и гипотезы глобального, говоря современным языком, масштаба. В качестве одной из них он предлагает, «рассматривая весь шар земной», проводить аналогию между Старым и Новым светом, заняться подсчётом примерного «количества льдов в Сибирском океане». Либо, замечает он, «вообразив себе величину и фигуру Сибирского океана, представим мысленным зрением главные качества северного американского берега, лежащего насупротив сибирского...» [С. 470-471]. Две последние главы (четвёртую и пятую) Ломоносов посвящает конкретным предложениям «к мореплаванию Сибирским океаном» и рекомендациям «О самом предприятии северного мореплавания и о утверждении и умножении российского могущества на востоке». Заключает сей труд Ломоносов в назидание потомкам следующими словами: «Жаление о людях много чувствительнее, нежели о иждивении, однако поставим в сравнение пользу и славу отечества. Для приобретения малого лоскута земли или для одного только честолюбия посылают на смерть многие тысячи народа, целые армеи, то здесь ли должно жалеть около ста человек, где приобрести можно целые земли в других частях света для расширения мореплавания, купечества, могущества, для государственной и государской славы, для показания морских российских героев всему свету и для большего просвещения всего человеческого роду. Если же толикая слава сердец наших не движет, то подвигнуть должно нарекание от всей Европы, что, имея Сибирского океана оба концы и целый берег в своей власти, не боясь никакого препятствия в поисках от неприятеля и положив на то уже знатные иждивения с добрыми успехами, оставляем всё втуне... Последнее из противных мнений, чтобы сие открытие не досталось в чужие руки, обращается в ничто следующими: 1) помянутое мореплавание к нам ближе, нежели к прочим европейским державам, 2) россиянам тамошний климат сноснее, 3) что на нужных и тесных местах построятся зимовья с предосторожностью для наших людей, коими чужестранные пользоваться не могут... Таким образом, путь и надежда чужим пресечется, российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке» [С. 489-490]. М. В. Ломоносов был одним из тех провидцев нашей земли русской, который на века предопределил геостратегию развития и геополитический статус российской державы на пространствах Северной Евразии.

Геополитическая парадигма, воплотившаяся в транспортнокоммуникационном пространстве между Балтийским, Чёрным и Каспийскими морями («Триморье»), основывалась на трёх устойчивых историко-культурных зонах (Балтийская, Днепро-Двинская и Волго-Окская) и характеризовала общий каркас геостратегического развития страны. Геополитический код, т. е. определение приоритета в международных экономических и политических связях, оформился с основанием Петербурга в дельте р. Невы, т. е. как раз в том месте, которое оказалось связующим звеном между этими тремя историко-культурными зонами и было общим путём «из варяг в греки» и «из варяг в арабы». Положение Петербурга в вершине геополитического треугольника пространства «Триморья» определило в то время характер геополитического кода - ориентация на Запад. Екатерина II в «Наказе» от 30 июля 1767 г. отмечала, что Россия есть европейская держава, русский народ - это народ европейский, а незыблемой формой правления в геополитических масштабах России является самодержавие.

Естественнонаучное и цивилизационное направления формирования геополитических воззрений, предваряющих евразийскую идею, разработал Л. И. Мечников, предвосхитив появление геополитических учений ряда западных учёных-атлантистов, в частности, А. Мэхэна и X. Макиндера. «Географическая среда, - писал Мечников по этому поводу, - эволюционирует во времени, она расширяется вместе с прогрессом цивилизации. Ограниченная в начале исторического периода не особенно обширными бассейнами больших рек, эта среда в известный момент охватывает побережья внутренних морей, а затем распространяется на океаны, охватывая мало-помалу все обитаемые области земного шара» [2]. В. И. Ламанский, как и Л. И. Мечников, отталкивался от ведущей роли географической среды развития цивилизации (он вёл речь преимущественно о России как цивилизации), но делал далеко идущие выводы о социально-политическом единстве России на Евразийском континенте. Свою работу «Три мира Азий-ско-Европейского материка» он начинает вроде бы с простого заявления: «Европа есть собственно полуостров Азии, и потому она с последней составляет одно целое, одну часть света, которая, по всей справедливости, может носить ещё название Азийско-Европейского материка». Исходя из признания антропологических особенностей и состава населения, а также историко-культурных особенностей этого материка, Ламанский выделял три крупные части или мира с присущими им географическими, этнологическими и историко-культурными характеристиками: западная, т. е. романо-германская (католически-протестантская) Европа, собственно Азия и «средний мир», т. е. ненастоящая Европа и ненастоящая Азия». Далее относительно этого «среднего мира» Ламанский поясняет следующее: «Вступая в пределы этого среднего мира из Азии, мы должны сказать, что тут Азия кончается, но Европа ещё не начинается; точно так же вступая в него из Европы, мы вправе сказать: здесь кончается Европа и ещё не начинается Азия». Это сугубо геополитическое суждение автор дополняет утверждением цивилизационного порядка, которое выражает его славянофильские убеждения: «Если есть Азия русская, если она в отличие от собственной, нерусской, Азии должна быть относима к особому историко-культурному типу, то это единственно потому, что при русской Азии, или Азиатской России, есть ещё русская Европа, или Россия Европейская... Не отождествляя и не сливая с Россией прилежащих к ней земель славянских и православных, мы не можем, однако, с точки зрения этнологической и историко-культурной, даже политической, не причислять их к одному с ней разряду или миру и должны отделять их и от мира собственно азиатского и от мира собственно европейского. От первого он отличается, подобно России и собственной Европе, своей христианскою культурой. От Европы значительная часть их отличается принадлежностью своей не к западному, а к восточному христианству» [3].

В связи с упоминанием этих суждений В. И. Ламанского следует подчеркнуть, что при всей условности выделения направлений формирования геополитических воззрений в отечественной науке её представители на протяжении XIX-XX вв. охватывали эти направления в целостной мировоззренческой (россиеведческой) парадигме, пронизывающей геополитические воззрения. Изначально она была достаточно остро сформулирована П. Я. Чаадаевым в «Философических письмах» и в «Апологии сумасшедшего»: мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Н. Я. Данилевский рассматривал эту парадигму как непременное условие цивилизационно-культурного многообразия, при котором славянский культурно-исторический тип будет первым полным четырёхосновным (т. е. объединяющим религиозную, культурную, политическую и общественно-экономическую деятельность) типом. Геополитический характер обретает суждение Ф. И. Тютчева о перерастании «России-1» (Россия в границах империи) в «Россию-2» (Россия включает народы Восточной Европы) и далее - в «Россию-3», т. е. «Россию будущую», охватывающую весь евроазиатский континент (за исключением Китая).

Ещё в первой половине XIX в. в системе военных наук ведущее место начинает занимать военная география. У её истоков в России были профессор Академии Генерального штаба М. А. Языков, издавший в 1838 г. первый учебник по военной географии, и будущий военный министр Д. А. Милютин. Языков первым предпринял анализ влияния на военные действия и в целом на военную структуру государства не только топографии, но и объективных факторов - демографических, экономических, государственно-административных и др. Милютин, в свою очередь, основное внимание в военной географии уделял её ключевому разделу - военной статистике, главная цель которой заключалась в определении силы и могущества государства в военном отношении. Территория, народонаселение и государственное устройство представляли предмет военной статистики. Последняя, в трактовке Милютина, является прообразом геополитики, поскольку она изучает «те свойства земной поверхности, которые определяют вообще средства государства к успешному ведению войны... т. е. к определению состояния государства в отношении к военным силам и средствам» [4]. Эти положения военной географии, сформированные Милютиным, сохранили свою теоретическую и практическую значимость вплоть до Первой мировой войны.

В те же годы государственная статистика как раздел географии развивалась, будучи не только ограниченной военной тематикой. Значительную роль в этом сыграла вышедшая в 1848 г. работа академика К. И. Арсеньева «Статистические очерки России», где подробно были проанализированы такие важные характеристики геополитического статуса России, как территория, граница и тенденции пространственного расширения государства в его культурной истории. Арсеньев детально описывает западную, южную, восточную и северную границы России, предваряя описание следующим положением: «Границы государства можно и должно рассматривать в различных отношениях: физическом, коммерческом, военном и политическом; и чтобы судить правильно, счастливое или невыгодное местоположение имеет какое-либо государство, надобно рассматривать его во всех сих отношениях. Часть невыгоды в одном отношении вознаграждается или перевешивается преимуществами в другом».

Предпринятое Арсеньевым описание границ дало ему основание для оценки пространства России (он, пожалуй, одним из первых, наряду с Д. А. Милютиным, стал использовать понятие пространства в геополитическом, говоря современным языком, смысле) в указанных выше отношениях. В частности, отмечая уникальность местоположения России в политическом отношении, Арсеньев обращает внимание на то, что ни одно государство не имеет такого влияния на сушу, как Россия. Поэтому «сопредельная или соседственная важнейшим державам Европы и Азии, Россия... должна иметь политические отношения ко всем и сильно действовать на судьбу многих народов». По сути, Арсеньев предвосхитил появившуюся в 1904 г. статью X. Ма-киндера «Географическая ось истории», в которой вводится понятие хартленда для обозначения России - Евразии. Наконец, Арсеньев даёт характеристику России в военном отношении. Оно, по его мнению, такое, какое «только можно желать, и какое необходимо для сохранения безмерных её пределов. Если Северный и Восточный (Тихий. -И. К.) океаны и обширные пустынные земли представляют мало выгод для торговли, зато они совершенно обеспечивают внешнюю безопасность государства и делают его доступным только с западной и южной стороны» [5].

Государственная и военная статистика опирается на конкретные данные и расчёты. В этом отношении такие разделы географии являются эмпирической базой геополитических исследований и прогнозов. И здесь весьма примечательными были расчёты, предпринятые Д. И. Менделеевым в последний период его научной деятельности. Опираясь на данные переписи населения Российской империи 1897 г., учитывая особое месторасположение России «между молотом Европы и наковальней Азии» и признавая мессианскую роль России, Менделеев предложил выделить три центра страны: политический центр, центр поверхности и центр народонаселённости.

Политический центр связан с местонахождением столицы. Два других центра не совпадают друг с другом вследствие неравномерности расселения жителей. Для развития страны, полагал Менделеев, важно, чтобы центр народонаселённости приближался к центру поверхности, а потому перемещался с севера на юг и с запада на восток. На основании математических расчётов Менделеев определил центр поверхности в Енисейской губернии между Обью и Енисеем в районе г. Туруханска. Центр этот, по суждению учёного, ещё долго будет оставаться пустынным, лишь «выработка на русском севере минеральных богатств изменит такое течение дел» [6]. В свою очередь, центр народонаселённости находится в Тамбовской губернии между горо дами Козлов и Моршанск. Менделеев, исходя из разработанной им теории центрального географического и политического местоположения России в мире, «срединного места» между Европой и Азией (в этом плане он предвосхитил труды евразийцев), завещал укреплять тесный союз с Китаем и Англией. Более того, он предлагал образовать «четвертной союз» России, Китая, Англии и Франции.

Будущее человечества, считал он, - на пути преодоления различий между Востоком и Западом, когда «принципиальное равенство людей и стран ставится во главу общераспространенных идеалов» [7]. В ряду геополитических воззрений концепция Менделеева заслуживает пристального внимания, поскольку она представляется не чисто умозрительным построением, а суждением, построенным с учётом количественных и качественных характеристик геополитического статуса России.

Следует упомянуть имя малоизвестного для современного читателя русского учёного, офицера военной разведки Алексея Ефимовича Вандама (Едрихина), издавшего накануне Первой мировой войны ряд небольших по объёму, но весьма содержательных работ. В них он анализировал русскую историю с геополитической точки зрения, получившей выражение в военно-стратегическом направлении исследований. Автор, принявший участие добровольцем в англо-бурской войне на юге Африки, исходил из того положения, что главным геополитическим и геостратегическим противником России всегда выступала и будет выступать Англия (более широко - англосаксы). Англосаксы, отмечал он, утвердив своё господство над всеми океанами и тремя с половиной материками, основали Океанскую Империю, а Россия определилась на Евразийском континенте как «Сухопутная Российская Империя». И завершает одну из своих работ А. Вандам пророческими словами: «Россия велика и могущественна. Моральные и материальные источники её не имеют ничего равного себе в мире, и если они будут организованы соответственно своей массе, если задачи наши будут определены ясно и точно, и армия и флот будут в полной готовности в любую минуту выступить на защи ту наших собственных, правильно понимаемых интересов - у нас не будет причин опасаться наших соседей...» [8].

Итак, евразийство, как типичное проявление русской культуры, имело свои истоки и своих предшественников в отечественной науке, военном искусстве, но основная сфера, где происходила кристаллизация его, евразийства, мировоззренческих и теоретических принципов, оставалась философия истории. Точнее, тот её раздел, в котором утверждалась доктрина многонаправленности исторического процесса и равного права на существование различных цивилизаций (культурно-исторических типов, по Данилевскому).

Прогресс в истории понимался как реализация возможностей, присущих различным культурно-историческим типам, о чём в развёрнутом виде писал Н. Я. Данилевский в работе «Россия и Европа». Почти одновременно с ним В. И. Ламанский вплотную подходит к обоснованию концепции «Россия-Евразия» (о географических контурах собственно континента Евразии речь пойдёт во второй главе), которая получила творческое развитие в евразийстве. В 1871 г. Ламанский защитил докторскую диссертацию на тему «Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе», в которой он сделал ряд ценных замечаний, позволяющих разобраться в смысловых и терминологических тонкостях. «Деление христианско-арийского мира на восточный и западный, греко-славянский и романо-германский, - отмечал автор, - основано на строгом различении их внутренних, существенных признаков, географических, этнографических, религиозных, общественных, вообще, культурных особенностей. Это деление имеет величайшую научную важность». Типологическое сравнение этих европейских ареалов Ламанский предпринимает, опираясь на их «исторический возраст» как важный общий показатель перечисленных выше их особенностей. И наконец, автор делает решительный шаг к утверждению некой особости славянства. Сопоставляя Россию с Древней Элладой и Древним Римом, которые объединяли значительное число разноплемённых народов, Ламанский заявил, что «славянство, именно в лице русского народа, представляет собой громадный крепкий кряж или ствол, а все прочие инородческие племена являются его ветвями» [9]. Оставался вроде бы всего один шаг до провозглашения евразийских лозунгов, но их время ещё не пришло.

Рубеж XIX-XX веков - это было время идейных исканий и выхода отечественной науки на мировую арену, зарождения революционного движения и определения Россией своего места в мире, взлёт отечественной литературы, музыки, изобразительного искусства, утверждающих каждый своим языком «русскую идею».

Очень хорошо и образно эти настроения предъевразийства описал С. М. Половинкин [10]. Мучительный ход этих исканий и утверждений получил своё выражение в размышлениях о связях Европы и России у Ф. М. Достоевского в подготовительных материалах для «Дневника писателя». В 1881 г., незадолго до смерти, он писал: «Азия. Да главное-то, мировое то есть, назначение наше, может, именно в том и состоит, чтобы пригодиться в свое время Европе и всему арийскому племени. Но пока время не наступило, мы вправе позаботиться о своём самовоспитании, о своей самобытийности... Но прежде того нам надо стать самостоятельными. Поворот в Азию будет одним из средств, одним из толчков к тому, послужит к нашему перевоспитанию и перерождению духовному... Надо вспомнить - что мы не Европа, что мы Азия... Уже одна, что мы отказались от исключительного европеизма нашего, от прихвостничества нашего в надежде заслужить сан исключительного и совершенного европейца, -уже одна идея эта придала бы нам самостоятельности» [11].

Так идейные искания и научная мысль подошли вплотную к тому рубежу, за пределами которого стали выкристаллизовываться путь революционных преобразований России и признание её как особого мира - России-Евразии, который в силу своей исторической судьбы в равной степени относится и к Европе, и к Азии. А потому вековечным остается для России вопрос, как относиться ей к тому и другому миру. Евразийцы решали этот вопрос, исходя из признания России-Евразии как самостоятельного мира, который исторически обречён быть объединителем этих миров.

Автор: Кефели И.Ф.