Лидер белорусской демографии

В психологическом портрете каждого человека так или иначе сочетаются многие личностные качества социального происхождения (ответственность, трудолюбие, образованность и др.), а также черты характера (доброта, справедливость, честность и пр.). Но у некоторых есть и атрибутивные характеристики, определяющие их, как говорил К. Юнг, «самость», т. е. целостность личности, ее человеческую состоятельность и потенциал. В. Маяковский заявлял: «Я - поэт, и этим интересен».

Андрей Андреевич мог бы, перефразируя слова Маяковского, сказать: «Я - демограф, и этим известен и ценен». Он, кажется, так не говорил, но во всех его жизненно значимых поступках и действиях подспудно присутствует эта мысль. Он был лидером белорусской демографии почти 40 лет, с тех пор (и даже раньше) как защитил в Москве докторскую диссертацию. Все современные белорусские демографы - его ученики; даже если он не был чьим-то научным руководителем, его влияние было решающим. Андрей Андреевич рецензировал, писал отзывы, выступал оппонентом, требовал доработки, советовал - одним словом, чувствовал личную ответственность за развитие демографической науки в стране. Он достойно представлял свою науку на многих международных, союзных и республиканских форумах, руководил многими демографическими программами и проектами, часто выступал в СМИ. Базовое философское образование, работа в академических институтах экономики и социологии, в исследовательском институте Минэкономики способствовали тому, что его личные публикации и выступления отличались широтой кругозора, глубиной оценок и перспективным пониманием значимости для страны внимания к демографическим проблемам и их практическому решению. Он не преувеличивал роль демографической статистики, хотя хорошо знал ее и широко использовал в своих работах. Но все-таки с большим интересом и напряжением он размышлял о гуманитарных, социально-экономических и политических аспектах демографической ситуации в стране и в мире.

Сказанное позволяет понять, что выражение «Я - демограф» со всеми возможными импликациями, не выглядело бы в его устах, будь оно произнесено, нарочитым или самовосхвалитель-ным, оно вполне оправдано и уместно. Но я хотел бы сказать о некоторых обсуждавшихся в личном общении темах, поскольку в таких неформальных разговорах позиции и эмоциональные реакции часто более определенны.

Мы познакомились и подружились на почве общего интереса к шахматной игре. Тогда вышла книга Эрика Берна «Люди, которые играют в игры», некоторые мысли автора мы проверяли на основе собственного увлечения. Андрей Андреевич знал художественную литературу о шахматистах (С. Цвейг, Вл. Набоков и др.), но он удивился, когда узнал, что Т. Парсонс объяснял природу социального взаимодействия в ролях на примере шахмат. Однако с мыслью Т. Парсонса, что «правила игры должны быть соотнесены с набором ценностей, которые определяют природу «хорошей игры», включая такую ценность, как равенство возможностей для обоих противников и значимости такой цели, как выигрыш», он полностью согласился. Действительно, мы часто наблюдали, как болезненно реагируют некоторые шахматисты на проигрыш, что подтверждало слова Парсонса.

Из демографических тем в 1990-е г. большие разногласия вызвали две: а) судьба переписи населения 1937 г.; б) наши потери во Второй мировой войне. Относительно первой появились утверждения, что Сталин умышленно объявил перепись 1937 г. несостоятельной и репрессировал ее организаторов, чтобы скрыть большие потери населения от голода, коллективизации, борьбы с «уклонами» и пр. Это очень сильно задевало и возмущало Андрея Андреевича. Видя мои сомнения, он приносил различные материалы, в том числе статью Ф. Д. Лившица «Перепись населения 1937 года» и др. Он доказывал, что были допущены серьезные дефекты методическо-инструктивного плана, - такие как «принцип однодневности», учет наличного населения, т. е. находящегося в помещении во время опроса, огромное число счетчиков - 1,1 млн человек и их слабая подготовленность к такой работе, требование вычеркивания отсутствующих и др., - что привело к значительному недоучету численности населения. Перепись 1939 г., проведенная грамотно, устранила эту ошибку, получив 170 млн вместо 162 млн человек в 1937 г. Мне эти аргументы кажутся убедительными и сегодня. Сталин, безусловно, хотел иметь большую численность населения, но что-то мешало ему использовать данные текущего учета (в 1937 г. - 167 млн человек), без всякой переписи. Что касается военных потерь, то в отсутствие точного учета погибших эти цифры менялись от 12 до 50 млн человек, как посчитали некоторые авторы. В позиции Андрея Андреевича мне показалось правильной сама методика оценки. Действительно, раз война не позволила учесть поименно судьбу каждого человека, то можно произвести ориентировочную оценку по данным переписей и довоенного текущего учета. Видимо, на основании всех доступных методов потери в ВОВ оцениваются примерно на уровне 24 млн человек.

Не могу не сказать об отношении Ракова к Сталину, ибо это важный момент в характеристике его личности. Знаю, что некоторые считали, что в этом он не объективен как ученый, доктор наук, профессор. Наблюдая его большую ответственность и щепетильность во всем, что касалось поиска истины, я хотел понять, разобраться и в этой его позиции. Мы много раз, по разным поводам касались слов и дел Сталина. Вспоминаю, как меня удивило, что японцы превратили формулу «Кадры решают все!» в свой слоган и вывешивают его над проходными известных компаний. Я провел изыскания и в одной статье процитировал первоисточник. Выступая 4 мая 1935 г. перед выпускниками военных академий, Сталин сказал: «Раньше мы говорили, что техника решает все, теперь упор должен быть сделан на людях, на кадрах, на работниках, овладевших техникой. Вот почему старый лозунг - «Техника решает все» -должен быть заменен новым лозунгом - «Кадры решают все!» Надо, наконец, понять, что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом являются люди, кадры». Как видим, здесь первое в мире возвышение «человеческого капитала», о чем не знали ни лауреат Нобелевский премии Г. Беккер, ни Т. Шульц, ни другие. Андрей Андреевич был рад, крепко жал руку, видимо, и он эти слова пропустил.

Его отношение к Сталину я бы назвал особенным: не просто положительным, но и глубоко личностным. Конечно, оно сформировалось в молодые годы - через семью, школу, философский факультет, комсомольскую работу - секретарь комитета комсомола университета, сталинский стипендиат, вообще через позитивное влияние всей жизни. Оно существовало в контексте истории страны, успехов индустриализации, несмотря на многие трудности, Великой Победы, предощущения перспектив. Впрочем, таким же оно было у подавляющего большинства послевоенной молодежи. Так, поэт Евгений Евтушенко рассказывает, что боготворил Сталина до тех пор, пока во время похорон не попал в людской «завал», еле спасся, пережил психологический шок и прозрел. Думается, что Евтушенко, как и очень многие, «прозрел» только после разоблачения культа личности Хрущевым, со сменой курса.

В 1956 г. А. А. Раков уже зрелый молодой человек, и он не захотел или не смог прозревать, как многие: то ли не желал поступиться принципами, то ли слишком всерьез и навсегда принял их в свою душу. Видимо, это мешало его прежней карьере -я имею в виду, что он не мог поддерживать развернувшуюся критику «культа» - и он с головой ушел в науку.

Конечно, он не был ни сталинистом, в том жаргонном смысле, который прошел по многим мемуарам, публицистике и т. д., ни фанатом или идолопоклонником, он искренне уважал живого человека, и для него нестерпимо было оплевывать его после ухода. Это можно считать как проявлением ригидности, так и простой человеческой порядочности. В конце концов, за умопомрачение людей, устроивших завал для Евтушенко и других, Сталин отвечать не мог.

Мое отношение к Сталину более абстрактно. Я воспринимаю его как историческую фигуру со многими плюсами и минусами, взвесить которые и получить однозначный ответ по шкале «гений-злодей» вряд ли возможно. Могут сказать: легко быть отстраненным, если твоей семьи не коснулись репрессии того времени. Да, это верно. Но ведь не коснулись они подавляющего большинства населения, всех тех, кто работал, радовался пусть небольшим успехам, стойко переносил объективные трудности, не лез в смуту ради гордыни или карьеры и т. п. Последние слова, пожалуй, раковские, они не бесспорны, но верны в постановке проблемы выбора.

Я помню, как, прогуливаясь во внутреннем дворике университета (патио), он вспоминал, каким был университет в годы его учебы. В связи с этим, я рассказал быль, которую услышал от известного белорусского философа Ефима Капеляна. По его словам, студентов однажды собрали в спортзале - слушать речь Сталина о языке. Сталин в своей риторической манере ставит вопрос: «Так классов ли язык?». Наливает воду, пауза, тишина. И вдруг из зала выкрик: «Да, конечно, классов» Сталин продолжает: «Нет, товарищи, не классов». Капелян называл фамилию доцента, который, исходя из якобы универсальности классового подхода, решил и язык сделать классовым. Посмеялись, пообсуждали, но Андрей Андреевич такого казуса не припомнил.

Однажды я его ошеломил, процитировав демографическую дефиницию Гегеля: «Воспроизводство человека есть их - двух индивидов разного пола - отрицательное единство, реализованное тождество, рефлексирующееся в себя из своего раздвоения пола». Он отнесся очень серьезно, вникнул, признал умной, но заметил: «Какой, однако, язык, как его воспринимали студенты». Здесь же пояснил, что в университете увлекался Кантом, а Гегеля учил формально, для сдачи экзамена.

Любимой его цитатой были слова Лермонтова из «Мцыри»: «Он знал одной лишь силы власть, // Одну, но пламенную страсть». Кажется, эти слова он относил к себе, во всяком случае, они имели свой отзвук в его душе. Вообще он много читал, но был не просто книгочей, а библиоман, собиратель книг. Он оставил богатую и весьма качественную библиотеку, не только по демографии, но и по всему кругу гуманитарных наук. Правда, с этим он с улыбкой не соглашался: нет, мол, у Самускевича лучше. Мы с ним серьезно разошлись в оценке Василя Быкова, когда зашла речь о его выдвижении на Нобелевскую премию. Я считал, что Быков как никто другой достоин этого, поскольку лучше его никто в мире не показал величие и кабалу простого человека на такой страшной войне. Андрей Андреевич видел в его поддержке оппозиции в те годы, критике советского строя некую измену самому себе, своему творчеству. Увы, эти горячие споры со многими интересными аргументами ни к чему не привели. Быков в любом случае был не проходным. Запад уже раскаялся за Солженицына, который в Нобелевской лекции подверг его критике за формальность свобод, рост потребительства и т. д.

Хочется в заключение привести слова Э. Хемингуэя из любимой Раковым повести «Старик и море»: «Он был слишком простодушным, чтобы задумываться о том, когда пришло к нему смирение. Но знал, что смирение пришло, не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства». Как жаль, что уходят люди, которые умели играть в шахматы, а главное - умели и не боялись проигрывать.

С. А. Шавелъ, доктор социологических наук, профессор

Автор: Данилов А.Н.