Гнев и милость патриарха
При всей значимости содержательной стороны деятельности Никона во время его патриаршества важно также проанализировать особенности стиля и методов его управления и определить, насколько они были адекватны тем задачам, которые ставил перед собой глава Русской церкви. Стоит также прояснить проблему, которой практически не касалась отечественная историография, а именно: особенность юридического статуса Никона, связанного с появлением перед его именем титула «Великий государь». В связи с этим представляется важным попытаться выявить, в силу каких причин этот титул появился, и какие права и обязанности он накладывал на патриарха.
Как уже указывалось, впервые Никон подписался новым титулом 1 октября 1653 года под решением Земского собора, постановившего принять Украину в состав России[1]. Стоит вспомнить также свидетельство И. де’Родеса от 20 октября 1652 года о том, что царь Алексей Михайлович дал Никону обещание предоставить ему тот же объем власти, какой имел «дед его царского величества — Филарет Никитич». А в предисловии к Служебнику 1655 года уже писалось, что он издан совместно от «бого-избраной и богомудрой двоицы». Таким образом, во всяком случае, формально было зафиксировано равенство между светской и церковной властью.
В «Возражение...» Никон сообщал, что документальное оформление титула произошло в октябре 1654 года: «Как великий государь пришел ис под Смоленска в Вязьму, а мы пришли з государынею царицею и з государем царевичем и з государынями царевнами в Вязьму же. И он великий государь, со многими молениями говорил нам о сем, чтоб писаться великим государем, а нашего изволения на то не было». Исходя из приведенного текста, царь Алексей Михайлович в день радостного воссоединения со своей семьей и в благодарность за то, что Никон смог организовать своевременный отъезд его близких из охваченной чумой Москвы, пожаловал ему столь почетный и значимый титул. Причем сам патриарх, как следует из его слов, не только не стремился получить титул, но возражал против этого.
Далее в «Возражение...» Никон пишет: « А что он [государь] в своем изволении раскаялся и всем порицает нас тем, яко мы начали писати, Господь Бог рассудит в день Судный по его рукописаным грамотам, в них
же есть писано то, и положены на престол Божий»[2]. О существовании некоего документа, дающего ему право именоваться «Великим государем», Никон также сообщает в 1666 году в послании константинопольскому патриарху Дионисию: « И сие свидетелство имеем мы грамоты писаны царскаго величества рукою»
Стоит также заметить, что получение патриархом этого титула являлось личной инициативой государя. Более того, когда отношение Никона и царя Алексея Михайловича ухудшились, тот без каких-либо особых формальностей запретил патриарху его использовать. Хотя в «Возражение. ..» Никон лукаво пишет, что он не видит особой разницы между словами «государь» и «господин», так как «епископи вси пишутца великими господами, а боляре и вси людие государями», для него запрещение подписываться как «Великий государь» оказалось просто личной катастрофой. Именно весть о лишении царем Алексеем Михайловичем этого титула заставила Никона принять окончательное решение отказаться от патриаршества.
Проанализируем, какие именно властные возможности давал главе церкви столь важный для него титул. В. Вальденберг, который специально изучал труд Никона «Возражение...» с точки зрения выяснения его взглядов на сущность патриаршей власти, выделил в нем в связи с этим три основных положения автора, а именно: обязательное превосходство священства над царством, свобода церкви в своих решениях и даже подчинение государства церкви.
При этом стоит заметить, что ранее ни в текстах, ни в устных высказываниях Никона, сделанных им и зафиксированных современниками во время его пребывания на кафедре, патриарх четко не формулировал свое виденье проблемы взаимоотношений светской и церковной власти. Н. Ф. Каптерев в связи с этим делает следующее, совершенно справедливое замечание: «Никон, ранее пользовавшийся своим особым положением чисто фактически и ранее вовсе не думавший о каком-либо его юридическом обосновании и оправдании, решил, после оставления им патриаршей кафедры, подвести под свое великое государствование теоретически-
правовую основу, доказать его правильность и необходимость, как явления вполне законного и истинно — христианского»[3]. В этом же ключе можно попытаться ответить на вопрос, что, собственно, юридически из себя представлял полученный Никоном почти сразу после поставления титул «Великий государь». Исходя из существующей правовой системы и действующих управленческих механизмов, его обладатель не мог автоматически получить каких-либо дополнительных властных полномочий и, следовательно, этот титул был призван лишь формально провозглашать равенство светской и церковной власти. Однако на протяжении XVII века патриархи дважды получали право именоваться «Великими государями», и оба раза это существенно расширяло их властные возможности. Первым среди патриархов «Великим государем» был объявлен отец царя Михаила — Филарет. Кроме того что Филарет был ближайшим родственником государя, он по складу характера и приоритетами в политической деятельности являлся мирским человеком, и только в силу определенного стечения обстоятельств стал иерархом. Этим можно объяснить его стремление почти сразу после своего возведение на кафедру построить управление патриаршей областью и вотчинами по образцу существовавших государственных приказов, а именно: казенного, разрядного и дворцового
Таким образом, статус титула «Великий государь», дарованный патриархам непосредственно главой светской власти, был привязан к конкретноисторической ситуации и личности его носителя, так как сам этот титул никак не вписывался ни в систему существующего государственного аппарата, ни в российскую властную традицию. Филарет имел его как родственник и наставник государя, для Никона же он являлся определен
ной фиксацией делегирования ему царем Алексеем Михайловичем тех властных полномочий, которые ранее были несвойственны главе Русской церкви. Наделение Никона столь обязывающим титулом, а также поставленные перед ним государем несколько широкомасштабных задач требовали от него выработки соответствующих методов управления. В связи с этим представляется важным проанализировать комплекс методов патриарха, с помощью которых он пытался воплотить свои идеи, что в конечном счете даст возможность реконструировать его индивидуальный стиль управления. Для осуществления задуманных преобразований главе церкви было необходимо окружить себя преданными людьми, которые четко и своевременно выполняли бы его приказы. Протопоп Иван Неронов в своем знаменитом споре с Никоном на Соборе 1653 года говорил в том числе и следующее: «А коих ты разорил, и на их место построил иных, — и от них добраго нечего неслышать. А коих ты оставил, вины на них положил, что они людей мучат...»[4]. Ту же мысль Неронов высказывает в письме к царю Алексею Михайловичу от 27 февраля 1654 года: «А ныне, кои воры и коих он, будучи в архиманритех и митрополитех, смирял и врагами истинне называл, те ему и друзья стали советники, и во власти их поставляет, ево творящих волю, а не Божию»
Помимо своей преобразовательной деятельности и амбициозных строительных проектов Никон обязан был в той или иной степени решать каждодневные хозяйственные дела. Управление обширной патриаршей областью, представляющей собой административную единицу, где патриарх являлся епархиальным архиереем, требовала слаженного чиновничьего аппарата. Сложность организации делопроизводства заключалось и в том, что земли и домовые вотчины, принадлежавшие главе церкви, были разбросаны по разным уездам.
Так, патриарший Казенный приказ должен был регулярно проводить перепись облагаемых налогом земель и церквей. В ведении патриаршего Дворцового приказа находился фонд домовых владений главы церкви, а патриаршего Разрядного приказа — поместья патриарших детей бояр-
ских[5]. Приказы располагались в подклетях под расширенными Никоном патриаршими палатами. Там же проживал патриарший двор: дьяки, подь-яки, певчие дьяконы, дворовые дети боярские
Главой всех патриарших Приказов был назначен окольничий Борис Иванович Нелединский. Из записей патриаршей расходной книги следует, что наибольшее количество текущих поручений Никона стали выполнять дьяки Иван Кокошилов и Парфений Иванов. Никон принимал от них доклады о текущем состоянии дел как патриаршего двора, так и патриаршей области, а затем отдавал им указания, которые они ретранслировали нижестоящим служителям приказного аппарата.
Чем приближеннее был служилый человек к патриарху, тем больше он имел возможностей совершать различные злоупотребления. Так, дьяк еще с 1647 года патриаршего Казенного приказа Иван Афанасиевич Кокошилов, как следует из опубликованной С. М. Соловьевым жалобы духовенства, поданной в 1657 году государю на Никона, систематически вымогал у просителей взятки и присваивал различные денежные суммы. Поэтому Казенный приказ стал подобен, по мнению челобитчиков, «адову подписанию страшно приближитися, и ко вратом понеже бо едины врата, и те бсзпрестанно заперты».
Кроме того, представляется, что особенно легко обогатиться Ивану Кокошилову можно было при иногда вверяемой ему Никоном раздаче милостыни, так как отданные дьяку для этой цели определенные зафиксированные в расходной книге средства вполне можно было частично утаить. Также приписки наверняка осуществлялись при строительстве церковных сооружений и закупке необходимых для патриаршего двора вещей.
Финансовая щедрость царя Алексея Михайловича по отношению к Никону давала возможность и самому патриарху не слишком скрупулезно заниматься учетом собственных трат. Анализ расходной книги патриаршего казенного приказа показывает определенную зависимость между степенью благосклонности государя к главе церкви и степенью небрежности ведения в ней финансовых записей. Когда Никон был на вершине власти, фиксация расходов велась отрывочно и часто без
указаний конкретных сумм. В 1657-1658 годы перед отказом Никона от кафедры, наоборот, в записях расходной книги появилась несвойственная им ранее тщательность, и даже известная мелочность. Кроме того, как можно заключить из источников, немалые суммы денег, поступавшие к патриарху, вообще нигде не учитывались. Так, опись домовой казны Никона после его оставления кафедры выявила имеющихся у иерарха 844 золотых, 3402 ефимков и 17615 рублей[6]. Причем известно, что достаточно крупную сумму Никон забрал с собой в Воскресенский монастырь. Павел Алеппский, описывая ту огромную власть, которой пользовался Никон, в частности, примечает: «Тогда как [прежде] всякий архимандрит поставлялся и сменялся только по приказанию царя, патриарх Никон уничтожил этот закон: стал ставить и сменять их без спроса»
На том же Соборе 1653 года Неронов так характеризовал тех, кто оклеветал его перед царем. «Воистинну патриарх лжеш; разве тебе на мя извещал вдовий поп Лаврентей, что ты ево смирял по челобитью тещи ево, что он ея бедную окрал, а что у нея украл, в том тебе повинился, и назад лицом и отдал; и того ради он от тебя, сослан был под начал выосифов монастырь. А ныне ты ево для того изпод началу свободил, чтоб на меня лож составил». Видимо, это обвинение было справедливо, так как после него присутствующие на Соборе протодиакон Григорий и его служки пришли в неописуемую ярость.
Примерно в таком же роде отзывается Неронов в своем письме царю [27 февраля 1654 года] об известном справщике и ближайшем помощнике Никона Арсении Греке: «... лукавый чернец Арсеней, о немже патриарх иерусалимской писал к тебе государю ис Путимля, что он, Арсеней, еретик, велелся его остерегать. И по патриархове [Иосифа] отписке, сослан он был под начал в Соловецкой монастырь. А ныне он, Арсеней, взят к Москве и живет у патриарха Никона в келье, да ево и свидетеля, врага, поставляет, а в древних великих мужей и святых чудотворец сведетельство отметает и ложно нарицает». В сказании о жизни и перенесенных мучениях
Неронова сказано, что при встрече с патриархом, состоявшейся 4 января 1657 года в Москве, он опять упрекал Никона за приближение к себе Арсения: «А ныне у тебе то и святые люди и закона учители, — порочной Арсений... ты ево взял из соловецкаго монастыря на смуту, и устроил того, яко учителя, пачеже к тиснению печатному правителя»[7]. Окружив себя людьми с подобными качествами, Никон считал, что совершенно не обязательно разъяснять им смысл своих заданий, и тем самым как-либо мотивировать их деятельность. Ему важен был сам факт выполнения поручений, и он не терпел никаких обсуждений и дискуссий по текущим вопросам, видимо, считая, что залогом успешности реформ в период их проведения является абсолютная концентрация власти в одних руках. Неизбежным следствием установки Никона на подбор подчиненных, самым ценным качеством которых считалась исполнительность, была необходимость осуществлять за ними постоянный контроль. Например, 3 марта 1654 года Никон пишет архимандриту Иверского монастыря Дионисию: «А сколко Кокова хлеба привезут, и вы б тот хлеб вели написать у себя в книге имянно, и в том отписали и тому хлебу роспись прислали к нам к Москве тотчас»
В уже упоминаемой беседе Неронова с Никоном от 4 января 1657 года бывший протопоп заявил следующее: «Кая тебе честь, владыко святый, что всякому еси страшен и друг другу грозя глаголют: знаете ли, кто ты? зверь ли лютый, лев, или медведь, или волк? И како отца детем непозна-вати! Дивлюся, — государевы царевы власти уже неслышать; от тебя всем страх, и твои посланники паче царевых, всем страшны, и никто же с ними смеет глаголати что, аще силую те озлобляеми теми. Затвержено у них: знаете ли патриарха! Не знаю, который образ, или звание приял еси».
При таком масштабе деятельности, которою осуществлял патриарх, он не был в состоянии проконтролировать лично весь процесс реализации его указаний. Поэтому Никону необходимо было иметь определенный штат инспекторов, отличавшихся показательной безжалостностью к тем, кто не смог адекватно исполнить порученное задание. Однако подобная практика неизбежно должна была приводить со стороны этих доверенных лиц к злоупотреблению наделенной властью, в чем собственно и заключался упрек Неронова Никону. Подобные методы управления влекли за собой стремление ужесточить наказания к провинившимся и вышедшим из доверия подчиненным, особенно это касалось священнослужителей. Павел Алеппский оставил нам на этот счет ряд красноречивых указаний. «Прослышав о чьем-нибудь проступке даже об опьянении, он немедленно того заточает, ибо его стрельцы постоянно рыщут по городу и как только увидят священника или монаха пьяным, сажают его в тюрьму, подвергая всяческому унижению. Оттого нам приходилось видать тюрьмы, переполненные такими людьми, кои находятся в самом скверном положении, будучи окованы тяжелыми цепями по шее и с большими колодками на ногах»[8]. Или еще одно свидетельство: «От кого Бог отступился и тот навлек на себя Его гнев, кто совершил проступок и провинился перед патриархом: пьянствовал или был ленив в молитве, ибо таковаго патриарх немедленно ссылает в заточение. В прежнее время сибирские монастыри были пусты, но Никон, в свое управление, переполнил их злополучными настоятелями монастырей, священниками и монахами. Если священник провинился, патриарх тотчас снимает с него колпак [скуфью]: это значит, что он лишен священническаго сана... Разгневавшись на многих священников, он по справедливости сбрил им волосы и отправил в ссылку вместе с женами и детьми, чтобы там они окончили свою жизнь в злополучии»
При посещении Троице-Сергиевского монастыря Павел Алеппский оказался непосредственным свидетелем следующей сцены: «Мы увидели в монастыре новую деревянную келью с одним только отверстием, без дверей; в ней заключены три человека. Мы осведомились о них и нам сказали, что это бывшие дьяконы, которые, когда умерли их жены во время язвы, оставили дьяконство и женились на других. Патриарх Никон, услышав о них, немедленно заключил их в оковы и прислал сюда, приказав построить для их заключения этот дом. Им не дают пищи, дабы они
умерли от лишений. Когда мы смотрели на них, они громко зарыдали, так что сердце у нас разрывалось...»[9]. Одним из главных мест ссылки для исправления провинившихся в период патриаршества Никона являлся Кирилло-Белозерский монастырь, управляемый архимандритом Митрофаном. Уже 1 сентября 1652 года, то есть практически сразу после своего избрания, глава церкви отправляет туда садовника Якушку Карташа, обвиняемого в бегах и насилии
В приведенных распоряжениях Никона далеко не всегда указывалось, в чем именно состояла вина присылаемого для исправления в Кирилловский монастырь человека. Но если все же проступок назывался, то в большинстве своем он состоял в злоупотреблении алкоголем и вследствие этого в общественном недостойном поведении. То, что значительная доля наказаний приходилась как раз на это правонарушение, подтверждают и свидетельства Павла Алеппского. Показывая места заточения оступившихся священнослужителей греческому гостью, объясняли, что подавляющая часть из них сидит именно из-за неумеренного пьянства.
Однако из этого можно сделать вывод не только о том, что употребление хмельными напитками являлось одним из самых распространенных правонарушений среди духовенства, но и что Никон относился к нему наиболее нетерпимо. Создание Монастырского приказа, ограничивающего судебные функции церкви, с одной стороны, и постоянные получаемые Никоном от государя преференции (в частности подтверждение грамоты
Филарета от 20 мая 1625 года о неподсудности духовных[10]), с другой, делало возможность придерживаться общих законодательных принципов весьма затруднительным. Поэтому патриарх в такой ситуации считал допустимым лично обнаруживать правонарушения и назначать наказания провинившимся в соотвествии со своими нравственными нормами. В связи с этим в подробно описанных Павлом Алеппским проводимых Никоном экзекуциях явственно просматривается также их показательный характер. Глава церкви своими расправами наглядно демонстрировал, какие именно проступки не подлежат с его стороны никакому снисхождению. В то же время патриарх вполне мог проявить и христианское великодушие. В его указе от 16 августа 1655 года мы читаем о возможном при определенных условиях смягчении приговора уголовным преступникам: «И которые тати и разбойники и убойцы, и всякие воровские люди к Богу покаяние и к Государю вины свои принесут сами: и Государь... их пожалует, которые довелись по своим винам к смертной казни, смертью их казнить и наказанья чинить не велит, а велит им вместо смерти дать ЖИВОТ»
Взаимоотношение с непосредственными подчиненными предполагало со стороны патриарха не только наказание за проступки, но и поощрения за успешное исполнение поручений. Павел Алеппский по этому поводу сообщает следующее: «Он [Никон] имеет своих собственных золотых дел мастеров, портных, кузнецов, каменщиков, плотников, живописцев, по всякого рода мастерствам. Все они получают ежегодное содержание, одежду, подарки и прочее».
Действительно, из расходной книги патриаршего Казенного приказа следует, что, кроме уже указанных многочисленных денежных поощрений Арсению Греку, Никон, например, одарил 5 рублями боярина Федора Михайловича Ртищева за переданное им сообщение от государя, в это время лично участвовавшего в шведской военной компании. По указу патриарха также было пожаловано 16 алтын подключнику Тихону Ходину за быстрый розыск пропавших столовых приборов.
Во время военных походов царя Алексея Михайловича в Москве для управления текущими делами функционировала надворная комиссия во главе с боярином Григорием Семеновичем Куракиным. Однако, по сви-
детельству Павла Алеппского, который в это время находился в столице, царь Алексей Михайлович уполномочил Никона стать «наблюдателем над всеми», чтобы «ни одно дело важное или не значительное не делалось иначе как с его совета и по докладу ему...»[11]. Подобное исключительное положение, в которое был поставлен Никон царем Алексеем Михайловичем, давало ему возможность установить новые правила взаимоотношений главы церкви с боярством. В связи с этим Павел Алеппский пишет следующее: «Бояре прежде входили к патриарху без доклада привратников; он выходил им навстречу и при уходе шел их провожать. Теперь же, как мы видели собственными глазами, министры царя и его приближенные сидят долгое время у наружных дверей, пока Никон не дозволит им войти; они входят с чрезвычайною робостью и страхом, причем, до самого окончания своего дела, стоят на ногах, а когда затем уходят, Никон продолжает сидеть»
Далее автор сообщает: «Бояре стояли у его дверей на сильном холоде, пока патриарх не приказывал их впустить... При входе их, он оборачивался к иконам, читая про себя «Достойно есть», причем все они делали земной поклон и оставались с непокрытою головой до самого ухода. Каждый из них, приблизившись, кланялся ему до земли, подходил под благословение и в заключение вторично делал земной поклон... Патриарх разговаривал с ними стоя, при чем они докладывали ему все текущие дела, па кои он давал ответ, приказывая им, что должно делать... По окончании приема патриарх опять оборачивался к иконам, пел вторично «Достойно есть» и, обернувшись, благословлял бояр и отпускал их». Демонстративно смиряя гордыню высшей светской знати, Никон неизбежно должен бал вызывать у нее скрытое раздражение и нежелание ему повиноваться.
При этом многие заведенные Никоном порядки являлись вообще труднообъяснимыми. В раскольничьем сборнике «Христианиноопасный щит веры» о некоторых из них сказано следующее: «[Никон] точию благо-честивыя священенно архимариты и игумены, и протопопы и попы гонил, а последующих воли его, мира сего мудрование имущих любил, но и тем пакости многи творил». Следовательно, гнев патриарха вполне мог распространяться не только на тех, кто осмеливался его ослушаться, но и на преданных ему людей. О подобной черте в характере Никона изумленно пишет и Павел Алеппский: «Бывает, что он сам [Никон] сжалится над ним [провинившимся] и простит его, но хадатайства ни за кого не принимает,
и, кроме царя, никто не осмеливается явиться пред ним заступником»[12]. Неожиданно ничем не мотивированный гнев Никона вызвал, например, прибывший в Москву сербский патриарх Гавриила. Никон «сильно бранил его и запретил ему даже произносить своими устами слово патриарх. Тот кланялся ему, просил прощенья...»
Сам процесс рассмотрения и удовлетворения различных прошений, по описанию Павла Алеппского, носил довольно специфические и, очевидно, придуманные самим Никоном черты: «Монах оставляет свидетельства у себя, пока не наберется их двадцать, тридцать и тогда докладывает их патриарху в один день. Когда просители явятся к патриарху, он обходит их с какой-нибудь книгою: кто прочтет хорошо, на прошении того он делает помету «достоин», а кто не сумеет прочесть того он прогоняет...». Тем самым патриарх кроме всего прочего указывал окружающим, что только грамотный человек может получить на свое прошение положительный ответ.
Неограниченная власть Никона, его попытка взять на себя все решения и всю ответственность приводили, с одной стороны, к ощущению полной его вседозволенности, с другой стороны, к росту подозрительности патриарха по отношению к своему окружению. Так, Павел Алеппский сообщает нам, что «Патриарх не позволяет своим дьяконам входить во внутренние его келии и [вообще] никому, кто умеет читать, дабы не прочли его тайных бумаг и прочего, что только у него есть».
В своих воспоминаниях Павел Алеппский описывает также своеобразие патриаршего юмора. Во время приема греческих гостей в зал, по указанию патриарха, были впущены представители северного племени самоедов, которые по слухам, ходившим в это время, являлись каннибалами. Подобное представление было уже опровергнуто в воспоминаниях о своем пребывании в России в середине XVII века голландцем Николаем Витсеиом. Рассуждая о происхождении названия этой народности, он пишет: «Самоеды значит самоедцы, хотя мне не известно, чтобы они были людоедами». Но тем не менее среди москвичей этот миф оказался весьма устойчив. Увидев проявленный интерес Павла Алеппского к разгуливавшим по залу северным людям, патриарх схватил его за руку и, по свидетельству греческого гостя: «... перед министрами и народом, крикнул дикарей, и, говоря им в шутку, чтобы они съели меня; он хотел посмеяться и пошутить
надо мной, а я оробел и сильно испугался». Далее автор сообщает, что нечто подобное патриарх проделывал и с другими гостями на других приемах. Так, дьякона сербского архиепископа «дикари схватили и потащили, причем изорвали на нем в клочья одежду; с трудом освободили его из их рук, только когда Никон дал за него в виде выкупа много рыбы и денег. Бедняга дьякон от страха и испуга проболел долгое время»[13]. Повседневную жизнь Никона мы можем реконструировать в основном по записям Дворцовых разрядов и расходной книге патриаршего Казенного приказа. Помимо проводимых служб в московских церквях, выслушивания докладов подчиненных и просьб челобитчиков глава церкви совершал так называемые «Походы» в ближайшие и даже дальние обители. Никон, так же как и предыдущие патриархи, наиболее часто посещал Троице-Сергиев, Савинно-Сторожевский и Новодевичий монастыри. Однако Н. Писарев, исследуя быт русских патриархов, приходит к выводу, что наиболее пышно, по сравнению со всеми своими предшественниками, собственные «Походы» устраивал именно Никон. В них всегда участвовала большая часть патриаршего двора, и они всегда сопровождались щедрой раздачей милостыни
В обязанности патриарха входило участие в различных официальных мероприятиях, в частности присутствие на торжественных государственных приемах и организация собственных званых обедов. Из воспоминаний Павла Алеппского следует, что Никон был в определенном смысле гурманом: он очень любил рыбные блюда и поэтому всегда рыбные обозы с севера груженные осетрами, белугой и сигом заворачивали на патриарший двор.
Во время добровольного удаления в Воскресенском монастыре Никон не изменил своих привычек и регулярно заказывал рыбу у братьи Иверского монастыря. Известна грамота, отправленная иерархом его властям, с выговором за то, что те прислали несвежий продукт: «И как несли одного сига в келью, и мы хотели отведать, кушать и есть от смраду лихово было никако нелзе, а руки одва в три дни тот вымыл, а кому подали, те пере-блевались от вашего жалования, за стыд по куску проглотили, что я им подал от себя.. ,». Даже уже после осуждения, направляясь в место своей ссылки Ферапонтов монастырь, Никон, встретив по пути обоз с бочками с красной рыбой, начал к ним прицениваться.
Рассмотренные основные отраженные в источниках методы управления Никона позволяют выявить некоторые особенности общего стиля его деятельности. Можно сказать, что патриарх большинство решений принимал единолично и жестко отслеживал их выполнение. Для него, как для всех авторитарных личностей, были важны не люди, его окружающие, и даже не цель, которую он реализовывал, а сиюминутный собственный успех и собственная значимость в самом процессе деятельности. Нежелание Никона соизмерять свои решения и даже объяснять мотивы предъявляемых требований в конечном счете сделали невозможным для него в условиях начавшихся трудностей найти в ком-либо из своих подчиненных серьезную опору.
Автор: Кричевский Б.В.
