К вопросу о природе объяснений в лингвистике
Похоже, что настало время для некоторых философско-лингвистических обобщений и разъяснений того, к чему мы пришли и куда двигаться дальше.
В. А. Виноградов
Широкое распространение исследований, определяемых их авторами как когнитивные, не свидетельствуют, увы, о ясном понимании их установок, да, по сути дела, и конкретные цели этих исследований оказываются не просто различными, но иногда и несовместимыми или, точнее, мало сопоставимыми друг с другом. Так, когнитивную науку считают и наукой о разумном поведении человека, обусловленном имеющимися у него знаниями и/или накопленным им опытом, и наукой о самом этом знании, и наукой о деятельности человека с информацией и типах этой разнообразной деятельности, и, наконец, наукой, пытающейся изучить все когнитивные способности человека и, главное, понять, что же такое человеческое сознание. В принципе, все эти перечисленные задачи стоят сегодня перед когнитологами, и каждая из них, действительно, не только имеет право на существование, но и поражает своей масштабностью и сложностью. Не вызывает также сомнения и тот факт, что ни одна из поставленных задач не может быть решена усилиями представителей какой-либо одной из традиционных фундаментальных наук, сложившихся к настоящему времени, и что само появление когнитивной науки было связано с осознанием указанного факта: в рамках когнитивизма ученым и надлежало разработать такие проекты и программы исследования, которые придали бы когнитивной науке междисциплинарный характер и междисциплинарный статус.
* Статья написана в соавторстве с О. К. Ирисхановой.
Эти требования — не всегда осуществимые по чисто объективным возможностям и тем более не часто выполняемые на практике — сыграли, тем не менее, свою заметную роль в когнитивной лингвистике. Это сказалось, прежде всего, на возникновении «сдвоенных» наук: по образу и подобию созданных до появления когнитивной науки психолингвистики и социолингвистики в лингвистике оформились и нейролингвистика, и биолингвистика, и, что, пожалуй, еще важнее, были радикально пересмотрены и укреплены связи когнитивной лингвистики с когнитивной психологией. Иначе говоря, между когнитивной лингвистикой и другими областями знаний — психологией, теорией обработки информации, нейрофизиологией, физикой (акустикой и оптикой), философией познания и др., сформировались разнообразные и одновременно достаточно сложные отношения. Все это послужило не только значительному расширению границ теоретической лингвистики как таковой и постановке в ней совершенно новых целей, не только усилило понимание вклада лингвистики в развитие всей когнитивной науки, но и коренным образом изменило представления о том, какова природа объяснений, принимаемых в современной лингвистике. Размышлениям по этому поводу и посвящается настоящая статья.
Чтобы прояснить нашу позицию, касающуюся понятия объяснения в лингвистике, нам кажется необходимым, во-первых, предложить такое определение задач когнитивной науки, которое вобрало бы в себя все более частные ее определения, приведенные нами выше. Именно на основании подобного общего определения самой когнитивной науки надо, во-вторых, конкретизировать те проблемы, которые вытекают из данного определения непосредственно для когнитивной лингвистики. Надо, наконец, в-третьих, ответить на вопрос о том, какое содержание вкладывается нами в понятие объяснения в науке вообще и в лингвистике в частности. Лишь в ходе последовательного рассмотрения всех указанных нами обстоятельств станет понятным основной пафос настоящей статьи, заключающийся в обосновании тезиса о том, что именно признание междисциплинарного характера когнитивной науки в целом позволило выйти в объяснении языковых явлений, а возможно, и в интерпретации ее главных функций, за пределы лингвистики как таковой, т. е. черпать подобные объяснения из целого ряда дисциплин, относящихся к наукам когнитивного цикла, но — одновременно — и отличающихся от лингвистики как своим терминологическим аппаратом, так и собственными методами практикуемого в них анализа. Естественно также, что объем настоящей статьи не позволяет сделать это в достаточно полной и развернутой форме, и мы вынуждены довольствоваться лишь краткой аргументацией в пользу выдвигаемой нами точки зрения.
Начнем с самого общего определения задач когнитивной науки. Сошлемся в этом отношении на мнение В. 3. Демьянкова, согласно которому «...в центре внимания когнитивизма находится освоение мира человеком», причем «именно это освоение и особенности [его] языкового преломления и интересуют когнитивистов в первую очередь» [Демьянков 2006: 6]. Как следует из этого определения, вполне очевидно, какое значение придается в когнитивной науке соотнесению всего познанного и познаваемого человеком с языком. Проще говоря, вне языковых обозначений и вне языковых описаний невозможен и сам когнитивизм. Все, что мы знаем о мире (и тем более о мире уже освоенном), мы знаем из языковых описаний. В то же время любому высказыванию на языке соответствует определенное конструирование событий, ситуаций, положений дел (а значит, и их обозначений!), а это явно предполагает наличие наблюдателя, владеющего естественным языком. «Информацией, которую говорящие могут передавать друг другу, — пишет Р. Джэкендофф, — должна быть информация о конструировании внешнего мира» [Jackendoff 1993: 83] (ср. также [Кубрякова, Демьянков 2007: 23]).
Приведенное определение когнитивизма свидетельствует о той несомненной роли, которая здесь придается лингвистике и которая — хотя и косвенно — определяет ее собственные границы, связывая их с изучением «языкового преломления» всего познанного как о внешнем, так и о внутреннем мире человека, а далее — и с исследованием процессов концептуализации и категоризации. Именно эти последние — как в своем протекании, так и по их результатам — и оказываются, по сути дела, главными объектами когнитивной лингвистики, притом опять-таки потому, что они неразрывно и непременно связаны с языком и вне этой связи изучаться, собственно говоря, не могут. Ни о каких концептах, ни о каких категориях в сознании человека мы не можем судить, минуя их «языковое преломление», т. е. не изучая их по формам, нашедшим свою объективацию (вербализацию) в естественных языках.
Именно в этом мы видим и смысл определения языка как средства доступа ко всем внутренним — ментальным, мыслительным и прочим интериоризованным процессам, а также к обеспечивающим их когнитивным способностям человека, а значит, и к инфраструктуре его мозга.
В указанном качестве язык используется, однако, не только как открывающий путь к исследованию принципиально ненаблюдаемых сущностей (отсюда широкое применение в когнитивном анализе экспериментальных методик, апробированных прежде в психологии), но и как служащий источником столь необходимых в любой науке объяснений. Можно было бы указать в этой связи на особое положение объяснений в когнитивной науке на сегодняшний день. С одной стороны, сам язык выступает здесь в роли материала, обеспечивающего разумные и убедительные (plausible) умозаключения о широком спектре явлений, касающихся интеллекта человека и его ментальности, а значит, и всех видов обработки и переработки информации. С другой стороны, в лингвистике именно язык является специфическим объектом познания; он, его организация, его устройство, все присущие ему свойства сами нуждаются в разъяснении, осмыслении и интерпретации. Подобная разнона-правленность интересов когнитивной лингвистики — не столь уж очевидная и не всегда осознаваемая ее представителями — составляет одну из ярчайших ее отличительных черт и делает занятие этой наукой делом чрезвычайно сложным, но одновременно привлекательным и важным.
И хотя в сциентологии всегда существовало мнение о том, что объяснительная функция — едва ли не самая главная для любой науки, это мнение связывалось обычно с познанием сущностей внутри этой науки. В этом отношении лингвистика долго проявляла свое своеобразие. Достаточно вспомнить о таком влиятельном в свое время направлении, как дескриптивизм, в установки которого входило исключительно описание того, что есть в языке, т. е. констатация фактов, подлежащих непосредственному наблюдению, и их регистрация. Как писал один из идеологов указанного направления М. Джоос, лингвисты не должны давать объяснения фактам языка, а только фиксировать их [Joos 1966].
Конечно, подобное требование не понималось при последующем развитии лингвистики чересчур буквально, и все же, характеризуя эту ее сторону, можно отметить, что вплоть до появления функционально ориентированных и антропоцентрических течений проблема объяснений в лингвистике решалась достаточно традиционно. Во всяком случае, здесь постулировалась нежелательность выходов за пределы системы языка, имманентность ее внутренних закономерностей и т. п. Нередко в расчет принимались лишь исторические объяснения, но и их пытались избегать, ставя акцент на чисто синхронном описании системы. И хотя практика представления языковых явлений в грамматиках и, особенно, в словарях конкретных языков противоречила возможности обойтись в них совсем без простейших объяснений наблюдаемых фактов, в теории языка проблема природы объяснений, как правило, избегалась.
Между тем множились лексикографические издания разного типа — энциклопедии, толковые словари, и сама жизнь диктовала необходимость появления в них не только дефиниций лексических значений слов, но и более сложных истолкований включенных в них единиц. Очень важно отметить, по нашему мнению, тот факт, что само объяснение объявлялось языковой единицей. Сошлемся, например, на «Словарь русского языка» С. И. Ожегова, где прямо указывалось, что объяснить — значит «растолковать другому или осмыслить для самого себя, сделать ясным, понятным» и что объяснение всегда связано с наличием у него соответствующей языковой формы, ибо оно также означает «письменное или устное изложение в оправдание чего-н., признание в чем-н.» [Ожегов 1978: 402]. В связи с этим важно подчеркнуть, что слова, обладающие в науке о языке объяснительной силой (прежде всего термины), должны — как своей формой, так и концептуальным наполнением — «сделать ясными» прежде всего сами языковые явления. Однако, в связи с растущей междисциплинарностью наук (особенно когнитивных) — о чем мы и писали выше, — объяснительный диапазон современных научных понятий уже не может ограничиваться лишь одной отраслью знаний, и мы становимся свидетелями многократных «челночных» переходов терминов. В условиях, когда метаязык (или его отдельные единицы) перестает быть собственностью одной науки, вполне логично ожидать значительное расширение объяснительной силы терминов как в науке в целом, так и в пространстве отдельной научной парадигмы '. Данное положение дел относится и к когнитивной лингвистике, известной своими интенсивными «междисциплинарными обменами» с другими науками.
Таким образом, начав наши рассуждения с обобщенной характеристики лингвокогнитологии, а также с общих положений о природе научного объяснения, мы хотели бы далее продемонстрировать на конкретном примере наблюдаемую в последние десятилетия тенденцию к нарастанию метаязыковых переходов из области внутренних объяснений устройства языка к внешним, нацеленным на изучение фактов, существующих на пересечении собственно языковых явлений с неязыковыми. Мы покажем, что метаязыковые единицы, попадая в новую научную среду, могут значительно расширить свои объяснительные возможности. В качестве такого примера мы выберем термины, относящиеся к явлению распределения внимания.
Понятие распределения внимания (и связанные с ним понятия селективности, фокусирования, фигуры и фона, и пр.) принадлежит, пожалуй, к числу наиболее ценных заимствований когнитивной лингвистики из когнитивной психологии. Изначальный «психологизм» когнитивной науки, а также понимание языка как когнитивной способности, в ходе которой реализуются общие принципы и законы познавательной деятельности человека, привели к прямому переносу некоторых психологических понятий, установок и принципов описания материала на языковые единицы и выражения.
Однако постепенно многие лингвистические работы, в которых использовались психологические термины «внимание», «селективность», «фокус», «фигура», «фон» и др. применительно к языку, стали трактовать процессы распределения внимания в расширительном ключе — с учетом характера языкового материала, особенностей концептуализации референтных событий, интенций коммуникантов (см. труды Л. Тэлми, Р. Лэнекера, Д. Спербера и Д. Уилсон). Тем не менее, даже если различие между сугубо психологическим и
1 Не случайно именно абстрактные широкозначные лексемы естественного языка (в отличие от искусственного формализованного языка) служат источником метаязыков разных наук.
лингвокогнитивным видением того или иного явления или понятия кажется очевидным, большинство исследователей либо не обозначают его вовсе, либо представляют его в нечетком, имплицитном виде. Этот факт, по всей видимости, обусловлен тем, что многие когнитивные труды по-прежнему нацелены в основном на выявление «механики» распределения внимания в семантике отдельных лексем и предложений и, через это, на подтверждение действия в языке общих психологических законов концентрации сознания (фокусирования).
В целом, говоря о феномене внимания в психологии, следует отметить, что он исследуется с XIX века, хотя и получил отражение в более ранних философских исследованиях — у Аристотеля, Августина, Декарта, Лейбница и др. Аттенциональные сдвиги изучались в рамках экспериментальной психологии, а позднее — в теории обработки информации и когнитивной психологии, также тяготеющих к экспериментальным методам[1].
Вне зависимости от того, как определяется внимание — как концентрация мысленных усилий на сенсорных и мысленных событиях у Р. Солсо, или как распределение когнитивных ресурсов для обработки информации у Дж. Андерсона, или как «фокус сознания» у У. Чейфа [Chafe 1994: 26—30] — за каждым из них стоит идея о селективности восприятия, обработки и хранения информации, т. е. о том, что в ходе решения проблемы мы сознательно направляем внимание на одни признаки (объекты) больше, чем на другие.
При всей сложности и многоплановости постановки проблемы нельзя не заметить некоторую ограниченность в изучении внимания (фокусирования, фигуры и фона, и пр.) в психологии. В большинстве случаев данное явление исследовалось экспериментально на уровне относительно простых перцептивных реакций испытуемых на аудио- и видеостимулы (картинки, предметы, фрагменты фильма, шумы, отдельно произносимые слова и предложения). Роль подобных экспериментов нельзя недооценивать, так как именно благодаря им удалось выявить целый ряд факторов, значимых также для лингвистических исследований. Так, например, экспериментально
установлено, что мы руководствуемся как физическими характеристиками (громкостью, яркостью и др.), так и семантическими свойствами при выборе объекта для фокусирования; смещение фокуса в пределах одного объекта требует меньше затрат, чем аналогичное смещение с объекта на объект; периферические (внефокусные) признаки не подавляются полностью, а могут на какое-то краткое время оставаться доступными для сознания («эхоическое хранение»). Кроме того, мы фокусируемся на отдельных свойствах объектов, чтобы синтезировать их в целостный образ, а также обладаем способностью к сканированию (передвижению фокуса) как в пределах реальных, так и воображаемых объектов и событий
Однако, несмотря на эти и многие другие достижения, психологические эксперименты подобного рода предполагают анализ непосредственных нейробиологических реакций испытуемых и нацелены главным образом на исследование внимания в пределах остенсивных (перцептивных) модусов обработки информации, связанных во многом со зрительной ориентацией человека в пространстве. Роль пространственной ориентации в языковом освоении мира, несомненно, велика (см. понятие «embodiment», предложенное Дж. Лакоффом и М. Джонсоном). Но, как известно, языковая деятельность в значительной степени связана с инферентными модусами обработки информации и с воображением как способностью создавать мысленные образы с «мысленными фокусами», а также хранить эти образы в долговременной памяти вместе с обозначающими их языковыми единицами. Так, если мы сравним лексемы птица и идея, то увидим, что в основе семантики первого слова лежит визуальный образ как результат перцептивного восприятия (отсюда его тяготение к репрезентациям-картинкам); в основе семантики второй лексемы находится инферентный модус — отсюда тяготение к препозиционным репрезентациям [Кубрякова, Ирисха-нова 2007]. Именно последнее свойство создает «эффект удаленности» языкового знака, его меньшую зависимость от внешнереферентного, непосредственного чувственного восприятия.
1
Влияние визуальных экспериментов на когнитивную лингвистику проявляется также в применении так называемых метафор «линзы» и «прожектора» при описании процессов семантического фокусирования.
Другая особенность языка связана с тем, что дискурсивная деятельность помещает аттенциональные явления в прагматику конкретных знаковых ситуаций, в которых, согласно Ч. Пирсу, Ч. Моррису, К. Бюлеру и другим семиологам, немаловажную роль играют отправитель и интерпретатор языкового знака, их интенциональные характеристики и в конечном итоге то, как они конструируют ментальные образы объектов.
Следуя этим особенностям, в когнитивной лингвистике выделяются два вектора расширения изначально психологических понятий, связанных с распределением внимания. Первый подход — назовем его условно семантико-синтаксическим — предполагает обращение к понятиям «аттенциональности», «селективности», «фокусирования» для объяснения не столько сиюминутных речевых операций с языковыми знаками, сколько более устойчивых языковых процессов (полисемии, эвфемии, грамматикализации, клиширования и др.). Второе направление — прагматическое — означает применение соответствующих понятий к анализу функционирования тех или иных знаков и знаковых комплексов в конкретных типах дискурса и коммуникативных событиях. Акцент при этом может ставиться на общем социокультурном контексте, на ролевых и интенциональных характеристиках коммуникантов, также учитывается семиотическая многомодальность общения.
Необходимо отметить, что первое направление уже какое-то время достаточно активно разрабатывается в когнитивной семантике, хотя и в весьма разнородном плане. Именно на нем мы подробнее остановимся в нашей статье.
Уже в рамках данного направления становится очевидным чрезвычайно важный, на наш взгляд, момент: возможность расширения терминологической цепочки «внимание — селекция — фокусирование» за счет привлечения лингвокогнитивных феноменов конструирования и салиентности.
Распределение внимания в вербальной коммуникации связано с наличием языкового знака, т. е. говорящие сталкиваются не только с необходимостью фокусироваться на тех или иных перцептивных свойствах внешних референтов, но и рассматривать в качестве стимулов иные компоненты знаковой ситуации, в том числе и сами языковые единицы. Природа же языка такова, что говорящим предлагаются альтернативные способы конструирования референтной ситуации. При производстве речевого акта коммуниканты выбирают то или иное лексическое, синтаксическое и др. средство, которое, по их мнению, наилучшим образом отвечает требованию салиентности, т. е. сфокусированы на тех свойствах объекта, которые наиболее значимы для говорящего и слушающего на данный момент. В своем выборе отправитель знака может использовать как устоявшиеся единицы и выражения (лексемы или идиомы с уже заданными салиентными свойствами как результатом «мысленного фокусирования»), так и создать собственные способы конструирования объекта (например, окказиональные метафоры)[2]. Заметим, что даже лексемы с устоявшейся онтологической салиентностью допускают варьирование в выделении свойств референтной ситуации: ср. Город накрыло снегом (земля) — Весь город собрался на площади (жители) — Поедем за город (границы города).
Расширение понимания механизмов внимания за счет конструирования и салиентности позволило не только вовлечь в круг лингвокогнитивного исследования самые разнообразные языковые явления и создать единую базу для анализа большого числа конкретных лексических и синтаксических единиц в различных языках, но и установить связь фокусирования внимания с текущей, эпизодической и даже долговременной памятью. Кроме того, на материале некоторых видов лексем и идиоматических конструкций выявлена зависимость между салиентностью и такими важнейшими аспектами языкового существования, как ad hoc категоризация и конвенциональность (entrenchment). Отмечается, что гибкое смещение фокуса при классификации объектов позволяет нам создавать категории в сиюминутном режиме; в то же время устойчивость и общепризнанность свойств языковых единиц позволяет легко определять и даже прогнозировать фокусы внимания при интср-
претации высказываний (см. исследования Л. Барсалоу, Д. Гирартса, X. Шмида, Р. Морено и др.). Далее, когнитивные исследования многочисленных языковых фактов показали, что в зависимости от характеристики лексемы (например, принадлежности к открытому или закрытому классу) и от ролевых архетипов (агенс, пациенс, говорящий, слушающий, человек, животное и т. д.) языковые единицы образуют иерархии салиентности (см. труды Л. Тэлми, Р. Лэнекера). Способы конструирования объекта с помощью тех или иных языковых единиц и выражений задают характер отношений между более выделенными и менее выделенными концептуальными элементами. Важно, что данное соотношение анализируется не только в традиционно бинарных терминах «фигура/фон» (Л. Тэлми, Р. Лэнекер), «фокус/пресуппозиция» (Р. Джэкендофф), «профиль/база», «траек-тор / ориентир», «непосредственный / максимальный (концептуальный) диапазон» (immediate and maximal scope у P. Лэнекера). Так, например, в исследованиях Л. Тэлми речь идет о континууме, соединяющем находящиеся в центре внимания фигуру, фон и дефокусированный задний план (background) [Тэлми 2006]. Работы Л. Тэлми примечательны и тем, что в них рассматриваются лексические и синтаксические факторы структурного и содержательного свойства, обусловливающие различную степень выделенное™ частей языкового выражения, референта или контекста. В [Тэлми 2006: 32—36] также отмечается, что одной из отличительных черт системы внимания в языке является способность единицы направлять фокус внимания вовне себя — например, на соседние единицы
Важно, на наш взгляд, подчеркнуть следующее: подобные примеры, а также континуальный характер отношений между фокусными и нефокусными (фоновыми) элементами и возможность удер
1
Сходные идеи предлагаются также в [Schmid 2000] для конструкций с абстрактными существительными и в [Ирисханова 2008] для некоторых речевых клише.
живать какое-то время в сознании несколько фокусов (что подтверждается экспериментами) показывают, что границы между фокусом, фоном и задним планом (background) установить довольно сложно. Так, в когнитивных исследованиях для иллюстрации отношений между выделенной фигурой и «затемненным» фоном нередко приводятся примеры, подобные следующему предложению: The book (Figure) is on the floor (Ground). Однако, как представляется, подобное членение основано скорее на логико-семантических отношениях между членами предложения, а не на том, что действительно попадает в фокус внимания говорящих при конструировании данной ситуации. Все это не может не привести нас к выводу о том, что распределение внимания чувствительно к контексту употребления и, следовательно, полноценное исследование внимания невозможно без обращения к прагматическим факторам.
Несмотря на то, что мы выделили прагматическое (дискурсивное) направление как отдельный вектор расширения объяснительной силы терминов, связанных с распределением внимания, в когнитивной лингвистике, мы вынуждены признать, что, к сожалению, данный подход применительно к понятиям фокусирования, фигуры и фона и пр. еще только начинает складываться. В лингвокогнитивных исследованиях эта тема пока не получила самостоятельного развития, хотя некоторые теоретические соображения для подобных изысканий можно найти в работах когнитивно-прагматического (а в отечественной лингвистике — когнитивно-дискурсивного) направления. Речь идет прежде всего о теории релевантности (см. труды Д. Спербера и Д. Уилсон, Р. Карстон и др.), в которой предложено противопоставление экспликатур и импликатур, отражающих разную степень когнитивной выделенности информации при интерпретации конкретных речевых актов. Кроме того, некоторые идеи, касающиеся значимости процессов выведения из фокуса внимания в дискурсе, приводятся в [Кубрякова, Ирисханова 2007; Ирисханова 2008]. Представляется в целом, что расширение понятия распределения внимания (и фокусирования) за счет анализа прагматических фактов является весьма перспективным направлением, развитие которого позволило бы значительно увеличить объяснительный потенциал когнитивных терминов.
Итак, в нашей статье мы стремились показать, что введение в когнитивную лингвистику всей рассмотренной нами сетки психологических понятий, связанных с распределением внимания при порождении и восприятии речи, внесло значительные уточнения в понимание многих языковых фактов и позволило дать им новое объяснение. Это касается природы языкового конструирования и категоризации, языковой конвенциональности и устойчивости, а также возможностей расширительной трактовки соотношения топика и коммента, темы и ремы и целого ряда речевых актов (уклонения, комплимента, поздравления и др.). В более общем плане это означает преобразование самой природы объяснения, принимаемого в лингвистике. В определенном смысле мы становимся свидетелями преображения лингвистического метаязыка, для которого в условиях нарастающего взаимопроникновения наук становятся типичными многократные переходы понятий из одной дисциплины в другую, что, в свою очередь, не может не привести к постоянной взаимной подпитке наук и, следовательно, к значительному расширению объяснительного диапазона этих понятий в рамках отдельно взятой области знаний.
* * *
Прозорливый читатель уже, несомненно, понял, что выбор темы настоящей статьи отнюдь не случаен — ведь от объяснений в науке можно перейти к объяснениям в чувствах. Эта статья и задумана нами как объяснение в любви и признательности дорогому юбиляру, талантливому ученому и замечательному человеку — Виктору Алексеевичу Виноградову.
Литература
Демьянков 2006 —Демъянков В. 3. Studia Linguistica Cognitiva — призыв к сотрудничеству // Studia linguistica cognitiva. Вып. 1. Язык и познание: Методологические проблемы и перспективы. М.: Гнозис, 2006. С. 5—7.
Ирисханова 2008 — Ирисханова О. К. О типах знания и семантической неопределенности (дело о деле) II Когнитивные исследования языка: Типы знаний и проблема их классификации: Сб. науч, трудов. М.; Тамбов: Изд-во ТГУ, 2008. С. 148—157.
Кубрякова, Демьянков 2007 — Кубрякова Е. С., Демьянков В. 3. О ментальных репрезентациях // Проблемы представления (репрезентации) в языке. Типы и форматы знаний: Сб. науч, трудов. М.; Калуга: Эйдос, 2007. С. 13—28.
Кубрякова, Ирисханова 2007 — Кубрякова Е. С., Ирисханова О. К Языковое абстрагирование в именах категорий // ИАН СЛЯ. 2007. Т. 66. № 2. С. 3—12.
Найссер 1981 —Найссер У. Познание и реальность: Смысл и принципы когнитивной психологии. М.: Прогресс, 1981.
Ожегов 1978 — Ожегов С. И. Словарь русского языка. М.: Русский язык, 1978.
Солсо 1996 -— Солсо Р. Л. Когнитивная психология / Пер. с англ. М.: Три-вола, 1996.
Тэлми 2006 — Тэлми Л. Феномены внимания // Вопр. когнитивной лингвистики. 2006. № 2. С. 23—44.
Anderson 2000 — Anderson J. R. Cognitive Psychology and Its Implications. N. Y: Worth Publishers, 2000.
Bruner et al. 1967 — Bruner J. S., Goodnow J. J., Austin G. A. A Study of Thinking. N. Y: NY Science Editions, 1967.
Chafe 1994 — Chafe W. Discourse, Consciousness and Time: the Flow and Displacement of Conscious Experience in Speaking and Writing. Chicago: University of Chicago Press, 1994.
Givon 2002 — Givon T. Bio-Linguistics: The Santa Barbara Lectures. Amsterdam: John Benjamins, 2002.
Jackendoff 1993 —Jackendoff R. Semantics and Cognition. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.
Joos 1966 — Joos M. Readings in Linguistics: The Development of Descriptive Linguistics in America, 1925—1956. Chicago: Chicago University Press, 1966.
Schmid 2000 — Schmid H.-J. English Abstract Nouns as Conceptual Shells: From Corpus to Cognition. Berlin; N. Y: Mouton de Gruyter, 2000.
Schmid 2007 — SchmidH.-J. Entrenchment, Salience, and Basic Levels // The Oxford Handbook of Cognitive Linguistics / D. Geeraerts, H. Cuyck-ens (eds.). Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 117—138.
Автор: Кубрякова Е.С.
- [1] См. подробные обзоры в [Anderson 2000; Солсо 1996]. 2 См. также [Bruner et al. 1967; Найссер 1981].
- [2] С данными мыслями частично перекликается принятое в когнитивной лингвистике деление салиентности на когнитивную, при которой активация концептов зависит от характера конструирования объекта в момент коммуникации, и онтологическую, определяемую природой референта [Schmid 2007]. 2 Ср. с [Anderson 2000; Givon 2002], где фокус ограничен кратковременной рабочей памятью.
