Правовой менталитет в национальном культурном пространстве: особенности эпохи преобразований (на примере старообрядческих сочинений XVII в.)

В статье исследуются различные аспекты национального политико-правового менталитета: содержательно-структурные, методологические, культурологические, религиозные, функциональные и др. Авторы работы не только выделяют природу и особенности отечественной правовой (шире, политико-правовой) ментальности, выявляют ее основные функции, показывают место и значение в российском государственно-правовом пространстве, но и преломляют основные теоретические наработки сквозь призму мало изученных в современном правоведении старообрядческих политико-правовых идей, духовная составляющая которых оказывается чрезвычайно интересной и во многом показательной для изучения такой актуальной на сегодняшний момент проблемы, как правовой менталитет, политический менталитет, правовое сознание, правовая культура переходного периода развития государства и права, все еще сохраняющегося в России начала XXI в.

Правовой менталитет: теоретико-методологический экскурс

Наверное, трудно спорить с тем, в современном правовом познании нет более сложной и в то же время более привлекательной для разного рода исследований актуальных вопросов государственного строительства и модернизации национальной правовой системы, чем категория «правовая культура», тем более, когда научному изучению подвергается период, связанный с разного рода (правовыми, политическими, духовными, экономическими и др.) преобразованиями. Чаще всего, обращаясь к таким эпохам, отечественные, да и многие зарубежные правоведы ставят вопрос о динамике, изменениях в сфере национальной правовой культуры, общественного правового сознания. В редких случаях в поле зрения исследователей попадают глубинные аспекты политико-правового мира, к которым, несомненно, относится и правовой (иногда его рассматривают шире — политико-правовой) менталитет, юридические архетипы и т.п. [ 1, 2, 3].

Причинами такого рода устоявшейся познавательной традиции выступают все еще действующие советские эвристические схемы, в рамках которых, разумеется, ставились иные (собственно, вненациональные) акценты (классовые, социально-экономические), и явно недостаточный уровень (несмотря на все количество статей на тему «менталитета», «ментальности» разных специалистов современной гуманитарной сферы) осмысления природы национального менталитета и его различных проявлений (правового, экономического, политического). Во многом это связано с поиском российскими юристами неких «общечеловеческих» правовых принципов, институтов, норм, которые следует «просто» «продавить» в ткань нашей правовой и политической системы, и желаемая цель — формирование правового государства и гражданского общества — будет достигнута при минимальных собственных интеллектуальных и организационных усилиях (российский либеральноправовой дискурс образца 1990-х г.). Правда, результативность такого подхода и его социально-правовые, духовные и иные издержки оказались велики и, похоже, что непредсказуемы для представителей либеральной реформаторской стратегии, многие из которых недооценили то, что «...никакая, даже самая совершенная конституция не создаст нового общества в России. Для этого нужно, прежде всего, кардинально изменить российский менталитет...» [4. С. 11]. Другие действительно верили в возможность такого «кардинального изменения» российского менталитета, да еще и в короткие сроки.

Конечно, в это же время в российском правоведении начинает формироваться и другой подход к пониманию содержания и практической значимости национального правового менталитета, его влияния на стратегию и тактику политико-правового реформирования в постсоветской России. Так, несомненный интерес с точки зрения «проникновения» в метод ментального измерения права и государства представляют постановочные аспекты концепции отечественного правового менталитета, предложенные В.Н. Синюковым в работах «Российская правовая система. Введение в общую теорию» и «Правовая система: вопросы правореализации», в которых проблема национальной правовой ментальности «проходит» через поиск глубинного и подлинного источника идентификации правовых отношений -жизненного уклада народа (норм, воззрений, идеалов, культов, обыкновений и др.) [5, 6].

В первой из указанных работ автор делает интересный и методологически оправданный исторический срез проблемы: рассматривает эволюцию отечественного правового менталитета от славянофилов и П.Я. Чаадаева до современного «сумбура реформаторских действий и хаоса власти», не предлагая, однако, явного определения правовой ментальности и принципиально ограничиваясь исключительно контекстуальными дефинициями. Наверное, следует восполнить данный пробел: правовой (политико-правовой) менталитет есть совокупность (система) правовых архетипов и представлений, устойчивых, привычных образов, форм и стиля юридического мышления, которые в разных социумах, этносах, типах цивилизаций и т.п. имеют собственное содержание, различным образом сочетаются, но всегда лежат в основе восприятия компонентов национальной государственности (юридических и политических институтов, национальных и конфессиональных отношений и др.), определяют специфику правового поведения индивида, тех или иных социальных и профессиональных групп, государственных органов и должностных лиц.

Правовой менталитет определяет совокупность готовности и предрасположенности ин дивида действовать, мыслить, чувствовать, воспринимать различные явления, оценивая их в качестве положительных или отрицательных, в государственно-правовой сфере; предполагает соединение когнитивного и ценностного мотивов правомерного или неправомерного поведения субъектов. В сущностном аспекте (не замыкаясь на психическую природу рассматриваемого явления) правовой менталитет следует изучать, выделяя его национальные архитектонические элементы (поли-тико-правовую парадигму, стиль юридического мышления, типа социально-правового и «предправового» взаимодействия субъектов), что, несомненно, позволит перейти к осмыслению его социокультурной, национальной природы. Вполне очевидно, что «правовая ментальность как сложное явление отражается во всех элементах структуры правосознания и раскрывается в специфике правопонимания, правочувствования, правовидения» [7. С. 290].

При более или менее скрупулезном рассмотрении становится очевидным, что правовой менталитет — это полиструкгурная открытая динамическая система, включающая разноуровневые отношения между собственными элементами, иными социальными системами и находящаяся в постоянном (хотя часто и незаметном) развитии. Природное и культурное, рациональное и эмоциональное, сознательное и бессознательное, индивидуальное и общественное — все эти оппозиции неизбежно «пересекаются», определенным образом актуализируются на уровне политико-правового менталитета, растворяясь в его структурах. Объединяя логические и чувственные, ценностно окрашенные и иные воззрения, менталитет выражает образ, характер, способ группового и индивидуального юридико-политического действования, во многом определяет вектор и специфику мыследея-тельности участников соответствующих социальных практик, влияет на формирование и изменение властных стратегий и тактик в определенном обществе и государстве.

С позиций системно-структурного подхода, исходя из природы рассматриваемого явления, наиболее продуктивно и методологически оправданно представить правовой менталитет как систему непрерывно взаимодействующих между собой структурных элементов. В результате возникают разнообразные свойства, характеристики национального правового менталитета — «законнический» (формально-юридический), толерантный, харизматический, динамический, характеризующийся правовым нигилизмом либо правовым идеализмом и т.д., а также выявляется специфика регулирующей роли, которую играет правовой менталитет в процессах правореализации и правотворчества, его влияние на поведение личности, социальных или национальных групп, классов, всего населения страны.

Интересна связь правового менталитета с национальным языком, имеющим место в конкретной стране логико-лингвистическим дискурсом. Язык — это значительный феномен культуры, он отлично выражает, сохраняет и особым образом стандартизирует национальное миропонимание, определяет способ осмысления действительности, в том числе и в области государственно-правовых отношений. О том, что юридический язык всегда сообразен стилю юридического мышления, имманентного национальной государственно-правовой парадигме, упоминать просто банально. Например, в западном философско-правовом и политическом дискурсах домакиавеллевского периода просматривается вполне определенная логикосемантическая позиция в отношении смысла и значения понятия «государство». В частности, древние греки использовали в данном значении слово «polis», а римляне — категории «res publice», «civitatis». Скорее всего, именно выражение «status rei publice» и подобные ему, например, «status rei гошапае», которые были распространены в античности, в итоге трансформировались в более позднее по своему возникновению (начало-середина XVI в.) понятие «государство» (stato, staat, etat, state).

Кристаллизация античных представлений о государстве в языке и учреждениях, различного рода государственных функциях и установлениях естественным образом предопределила и содержание греко-римских политических доктрин. «Аристотель воспринимает государство как коллективность особого рода, возникшую ради потребностей жизни, но существующую как самодовлеющее состояние ради достижения жизни благой» [8. С. 58]. Во многом следуя тем же традициям, Цицерон определяет государство как «дело народа», людей «связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов», это «общий правопорядок». Античные философско-правовые (отраженные в языке) конструкции в той или иной мере позже использовали Фома Аквинский, Марсилий Падуанский, Г. Гроций, Дж. Локк, И. Кант, и др. Ж. Маритен пошел еще дальше. По его мнению, наиболее подходящим переводом таких категорий, как лбХк; или civitas, «были бы «гражданское общество» (commonwealth) или «политическое общество», но никак не «государство» [9. С. 37].

В отношении отечественного ментальноязыкового дискурса, имеющего место в поли-тико-правовом поле, интерес представляет подход О. Хархордина, посвятившего проблеме «языкового» оформления понятия «государства» сборник статей «Понятие государства в четырех языках» [10]. По его мнению, «триада «правитель — государство — подданные», центральная для нововременного понятия государства, в России была сформирована в два этапа. Так, сначала на уровне политике-правового мышления (его стиля) происходит различение между персоной «правителя» и собственно «государством», понимаемом теперь чаще всего как «Отечество», т.е. сообщество, основанное отчасти на кровнородственных связях, переродившихся в особую связь с «Землей», на общем историко-культурном происхождении и образе жизни, включающем, прежде всего, духовно-религиозную основу (в народном обыденном мировосприятии это первенство сохраняется вплоть до 1917 г., элитарное осознание собственных религиозных, духовно-социальных основ подвергается серьезным испытаниям в период петровского реформирования и в последующие столетия имперского государственно-правового бытия). «Личное служение государю постепенно стало пониматься как служение стране или, лучше сказать отечеству (такая ситуация достаточно очевидно просматривается в Смутное время. — А.М., ТМ.)...» [10. С. 174]. В этом контексте можно понять глубинные причины того, что в России возникла «традиция... государственной службы и что до середины XVII в. она все еще называлось государевой службой» [10. С. 176].

На втором этапе «решающее изменение в дискурсе происходит в эпоху Петра Великого, когда вводится понятие общего блага и предпринимается попытка (в итоге неудачная. — А.М., Т.М.) наиболее радикальным образом дистанцировать персону государя от общности под названием государство... Иерархия, существовавшая в русской средневековой идее государства: царь служит богу — народ служит царю, сменилась (?!) новым соотношением: и царь, и подданные служат Отечеству, «общему благу» государства» [10. С. 177].

Современный логико-языковой и доктринально-концептуальный (обращение к разного рода российским политико-правовым учениям) анализ убеждает в том, что в русском языке слово «государство» является производным от категории «государь», что, несомненно, выражает некоторый образ данного института публичной власти, обозначает его место и роль в социально-политическом и правовом пространстве, персонифицирует политический организм, утверждает отношения господства, подчинения, служения и т.п. В истории России (как это отчасти показано выше) ни фактически, ни юридически государство в античном, евро-американском варианте его организации не существовало, соответственно, и не воспринималось ни массами, ни элитой в качестве политической ассоциации, равномасштабной обществу и уж тем более ему противостоящей.

Вотчинное происхождение и особая, патримониально-патерналистская сущность российского государства приводит многих сторонников унификации политико-правовых укладов по западному «образу и подобию» к мысли о выходе этого сложного социально-политического явления за рамки публичноправового универсума понимания (видения). Оно начинает восприниматься в следующей коннотации: государство — это неограниченный властитель и собственник земли, людей и предметов на собственной территории. Напротив, английское «state» или французское «Г etet», по их мнению, принадлежит публично-правовому универсуму рассуждений, отражает политическое состояние общества в качестве единого (динамичного) консолидированного субъекта, его особый статус, организо ванность и упорядоченность в рамках правового поля.

С представленной семантикой категории «государство» и соответствующей его (разумеется, в отечественной модели) аналитикой вполне согласуется и русское понятие «правительство», восходящее своими корнями к слову «правитель» и более близким — «господство», «властитель», нежели английскому «government» или его французскому эквиваленту «gouvemement», означающим просто «управление», «система управления». И теоретически, и методологически, и (как показывает время) практически оправданно уточнить и изучить смысл и значение ряда важных юридико-политических концептов, причем, рассматривая их в качестве выражения, экспликации особой данности, самодостаточной, самоценной, отражающей единство духовной, политической и правовой жизни российской цивилизации, не ограничиваясь (как это, например, было в правоведении 1990-х г. и имеет место сейчас) интерпретацией исключительно западной понятийной версии «государства», «самодержавия», «абсолютной монархии», «правительства», «общества», «права», «закона» и др.

В свете идущих в настоящее время процессов постепенного возвращения России исторически органичного ей (по крайней мере, со времен Ивана III) имперского статуса возникает интерес к пониманию смысла и содержания категории «империя», но не в западной транскрипции, а в отечественной философско-правовой и политико-правовой мысли, т.е. в российском юридически-языковом и политико-языковом дискурсе. Поэтому в специальной литературе все чаще приводятся различные позиции в отношении этого, безусловно, важного для прошлого и современного государственно-правового строительства, понятия. И.А. Ильин, Н.Н. Алексеев, И.Л. Со-лоневич, Л.А. Тихомиров, М.О. Меньшиков и другие представители русской политико-правовой классики неоднократно обращались к логико-понятийному анализу «империи» и проводили его в широком социально-культурологическом контексте. Так, М.О. Меньшиков писал: «Слово imperium на родине этого слова всегда понималось как верховная государственная власть, то есть именно то самое, что понимается под русским словом царство или государство... Если Россия еще сколько-нибудь держится как империя, то лишь постольку, поскольку она остается царством... Как только Россия перестанет быть царством в древнем и вечном значении этого слова, так и расползется по швам. У нас не любят вдумываться в употребляемые поминутно слова и титулы...» [11. С. 182, 183]. И.Л. Солоневич подробно останавливается на содержательном аспекте имперско-монархической организации властных отношений в России: «Московская монархия была по самому глубокому своему существу выборной монархией. С той только разницей, что люди выбирали не на четыре года и не на одно поколение, выбирали навсегда... Итак, если термин конституционная демократическая монархия мы переведем на русский язык — соборная и народная монархия — и если в этот последний термин мы вложим его русское содержание, такое содержание, каким эта монархия была наполнена в действительности - хотя и не всегда, — то мы, вероятно, избавимся от недоразумений и по поводу конституции, и по поводу демократии» [12. С. 125]. Именно этот аргумент (как один из весомых в понятийно-языковом контексте) является базовым для построения И.Л. Соло-невичем своей оригинальной концепции «народной монархии» в российском политикоправовом поле.

Возвращаясь на теоретико-методологические «рельсы» рассмотрения природы и значимости национального правового менталитета и обобщая все вышесказанное, можно выделить несколько его основных функций.

• 1. Познавательно-преобразовательная связана не только с накоплением определенной суммы знаний о специфике образных, устойчивых (архитектонических) элементов национальной юридической среды и их разнопорядковых проявлений (от правовых стереотипов, ценностей и установок до организации и характера юридической деятельности, политико-властного пространства и т.п.), но и с соответствующей такому пониманию деятельностью по формированию органичного правоментальным особенностям социума государства, политической и правовой систем, механизма правового регулирования и др. Именно эта функция позволяет говорить об актуальном в современной России историко- и теоретикоправовом просвещении — овладении смыслом, скрытыми в глубине веков, в «недрах» отечественного этно — социального мира «кодами», матрицами и схемами государственно-юридического регулирования.
• 2. Праворегулятивная и интеграционная направлены на обеспечение устойчивого, отлаженного правового уклада общества в целом, социальных групп (классов, страт), семей, отдельных индивидов, регулирование их взаимоотношений. Присущие национальному правовому менталитету идеалы, традиции и образцы поведения, способы осмысления юридико-политической сферы могут служить основой оформления и длительного существования (в силу идентичности стиля юридического мышления, совпадения содержания иных ментальных структур) разнопорядковых социальных общностей (нации, народности, цивилизации, племена и др.), достижения общественного согласия, способствовать консолидации различных социальных групп и слоев граждан, концентрации их усилий на формировании адекватного национальным интересам, потребностям человека и общества государственно-правового пространства.
• 3. Оценочная функция правового менталитета выражается через совокупность эмоционально-аксиологических характеристик индивида, социальных групп, общества. Она проявляется в разнообразных фактах, отражающихся в сознании и поведении индивидов и их групп, связанных с оценкой, соответствующим ей эмоциональным отношением (осознанном и/или неосознанном, как в конкретной ситуации, так и вообще) субъектов к тем или иным элементам правовой и политической жизни. Все составляющие национальной юридической и государственной действительности выступают объектами оценки. Следует говорить о ментальных ценностях в праве и о самом праве как ценности.
• 4. Кумулятивно-охранительная и трансляционная функции предполагают постоянное прибавление (правда, за весьма длительный период исторического времени), увеличение этноправовой информации на уровне архитектонических структур (в неразрывной связи рациональных и иррациональных компонентов) при сохранении (для последующих поколений) уже имеющейся. Накопление, естественно, просматривается и на уровне правоментальных проявлений: пусть очень долго и не всегда позитивно, но все же возникают (формируются или заимствуются) новые правовые ценности, установки, символы, ритуалы, стереотипы и т.п., которые так или иначе коррелируют с имеющей место в определенную эпоху в конкретном социуме или типе цивилизации социально-политической и духовной ситуацией (культурным сценарием). Известная схема: от поколения к поколению... да еще и с удивительной настойчивостью.
• 5. Социализирующая функция охватывает область общей индивидуальной социализации и инкультурации как приобщение индивида к национальному социально-правовому опыту. Последний как совокупность накопленных в ходе исторического развития общества и государства духовно практических знаний, умений, навыков в правовой сфере сохраняется в мнемонических структурах общественного правосознания. Личность оказывается вовлеченной в сложный процесс освоения устоявшихся в социуме стандартов правового (правомерного или неправомерного) поведения. Кроме этого, происходит развитие мотивационных структур как внутренних гарантов, обеспечивающих соблюдение индивидами или социальными группами существующих правовых предписаний, т.е. мотивационная и поведенческая адаптация индивида в конкретной государственно-юридической среде. Конечно, в случае явного расхождения создаваемых законодателем норм позитивного права с зафиксированным на ментальном уровне социально-правовым опытом, с содержанием правоментальных проявлений процесс социализации индивидов оказывается чрезвычайно противоречивым и малорезультативным. В рамках социализирующей функции правового менталитета следует выделить его функции по стабилизации и консервации правового сознания. Юридическая стационарность правосознания зависит от качественного состояния национальной правовой ментальности. Основными институтами, осуществляющими процесс правовой социализации новых поколений, выступают семья, обAdvances in Law Studies (2016). Vol. 4. Issue 4 (22): 330—340 щина, образование и наука, общество в целом, государство и т.п.
• 6. Прогностическая (проспективная) функция включает анализ тенденций, перспектив развития национальной правовой (политической) системы. Это представляется особенно важным в переломные или кризисные эпохи (реформы, революции, военные поражения и т.п.). Учет содержания архитектонических структур правового менталитета, правоментальных проявлений, несомненно, относится к необходимым элементам подлинно научного прогнозирования и планирования в правовой сфере. Например, данная функция может и должна отразиться в законодательной деятельности, когда речь идет о логике и последовательности разработки, содержании, принятии соответствующих нормативно-правовых актов. Интересны также вопросы о факторах эффективности действия норм права в социуме, о соотношении юридической и фактической конституции и др.