Поэт мысли

На I курсе факультета журналистики МГУ — а поступить мне посчастливилось в 1985 г. — больше всего меня поразили (да простят другие прекрасные педагоги) два преподавателя: Елизавета Петровна Кучборская и Евгений Павлович Прохоров. Оба этих человека — при всей несхожести их предметов — несли не только знания, но и стоящую за ними... тайну. «Позвольте! — может возразить кто-то. — Предмет Е.П. Прохорова не зря называли “прохороведением”! В нем кроме заумных таблиц, вряд ли понятных даже вызубривавшим их отличникам, не было никакой “тайны”, способной волновать душу!» В чем-то это похоже на истину: трепет испытывали все перед сдачей зачетов и экзаменов по теории журналистики, но ведь и с отрицательным баллом мало кто уходил.

Ровно со звонком на лекцию поднимался на кафедру бывшей Ленинской аудитории Евгений Павлович, всегда аккуратный, с зачесанными назад волосами, подчеркивающими высокий лоб, со спортивной и даже военной осанкой. О чем бы он ни говорил, важно, что его речь была не просто монологом, а приглашением к совместному размышлению.

И за очевидным и внешним в его лекциях, как казалось мне тогда и кажется сейчас, стояло нечто иное. Не только об идеологическом противостоянии могучих держав говорил он, приводя из американской прессы примеры лицемерного замалчивания ими реальных фактов, как и непомерного раздувания наших проблем. Не только «ткал узоры» на глазах студентов мелом на доске, точными быстрыми росчерками, раскрывая соотношение тех или других геометрических фигур, означавших подразделы его теории. Все это было отражением некоего мифологического, вневременного действа (противостояния, мистерии, драмы), в котором участвовал его мятежный двойник, не менее подлинный, чем тот, кто, мягко грассируя, заставлял нас завороженно слушать. В другом измерении, пока не открытом людьми, профессор, возможно, был не только философом, но и... поэтом.

Да, как ни странно, мне казалось, что светлое, лирическое волнение, за которым ощущался подлинный драматизм, присутствует в этом человеке, который не был ни бунтарем, ни ниспровергателем. Но эта пульсация чувствовалось всегда, когда он проходил по коридорам факультета. И кто может знать, каким образом совершаются научные открытия? И сколько разных сил, почти нечеловеческих, надо потратить на то, чтобы теорию журналистики сделать научным предметом и донести его до студентов? О чем и с кем были его внутренние споры? С мыслителями прошлого, а может быть, — будущего? И что он видел в нас, студентах, абсолютно разных по уровню знаний, целям и задачам, которые мы тогда ставили перед собою? И почему его рассказы о противостоянии «миров» своим внутренним драматизмом напоминали античную драму преодоления судьбы? Мы словно присутствовали при священнодействии, когда между слов вдруг спадала пелена мира и открывалось пространство безграничной свободы, а значит, и ответственности за все сущее в мире. Бог ведает, каких трудов и мук стоит такая «тихая» исследовательская жизнь, затрагивающая как родных, так и близких друзей.

Встречаясь с дочерью Евгения Павловича Ириной на конференциях исследователей литературы и журналистики, мы так или иначе касаемся всех этих вопросов, темы ее семьи. Не так давно мы побывали на Малоохтинском, ныне, к сожалению, полузаброшенном, кладбище в Санкт-Петербурге, искали могилу прабабушки Ирины со стороны матери, петербуржанки, погибшей в блокаду. У того поколения — своя драма, своя трагедия. Поколение Е.П. Прохорова — «шестидесятники» (как бы ни относиться к самому определению) — взяли на себя огромную, для кого-то неподъемную миссию, потому что эпоха политического романтизма, которую они активно творили, обернулась вскоре своей изнаночной стороной. Но они продолжали искать Истину... Бывают люди, которые влияют на наше становление неожиданно, как бы случайно, исподволь. Евгений Павлович Прохоров показал нам на своем примере, наглядно и искренне, что нет ничего невозможного, если у человека свободная воля, чистый пытливый ум и сердце созидателя.

...Мне кажется, дух его будет вечно кружить под высоким куполом факультета журналистики на Моховой. Потому что там, в области духа, куда негласно и упорно зазывала его мысль оратора и поэта, он ведет разговор с философами и небожителями.

Г.В. Чевозерова,

доцент кафедры журналистики и социологии Тольяттинского государственного университета

ЧИТАТЕЛЬ № 1

С Евгением Павловичем я «встретилась», когда в первом же семестре на I курсе журфака Уральского университета нам стали читать «Введение в теорию журналистики». Это было в середине 70-х гг. прошлого века. Прохоров был мэтр, на него поминутно ссылались наши преподаватели, обильно цитировали его высказывания о журналистике. И с этим именем на устах прошли все мои студенческие годы. Тогда я и представить себе не могла, что через 30 с лишним лет буду пить с ним чай в его квартире в Сокольниках, куда я пришла, чтобы подарить ему свои учебные пособия по гражданскому обществу и журналистике. Ведь, по нашему с ним общему мнению, именно журналистика может (и должна!) активно влиять на процессы формирования гражданского общества в России.

Евгений Павлович только что переехал в новую квартиру, и его небольшой, длинный и узкий, как школьный пенал, рабочий кабинет с высокими потолками и столь же высокими стеллажами книг вдоль стен сменился на более приземистую, но большую и светлую комнату с неизменными книжными полками и разнообразными растениями на подоконнике.

— Чуть ли не с третью книг при переезде все же пришлось расстаться, — посетовал Евгений Павлович. — Просто некуда уже их ставить.

Смущенно поглядывая на свой двухтомник, подумала, что если каждый, кто с его благословления, под его руководством, по его совету или под влиянием его трудов написал книжицу, вознамерится ее подарить, то ставить их будет действительно некуда. Впрочем, дело, конечно, не только в дарителях, но и в том, что Евгений Павлович — читатель особенный: читатель-сеятель. Однажды он серьезно сказал мне:

— Представляете, уже десять дней, как вышла информация о новой книге (имелась в виду наша журналистская тематика), а в библиотеке ее до сих пор нет!

Никакая новинка не должна была «проскочить» незамеченной им. Я тогда еще уточнила:

• — Вы читаете абсолютно все, что касается журналистики?
• — Ее, вообще-то, все касается, — резонно заметил он. — Я очень стараюсь действительно ничего не пропустить. Правда, в некоторых книгах мыслей немного, но ведь, во-первых, об этом не узнаешь, если хотя бы бегло текст не просмотришь, а во-вторых, и «немногое» может оказаться полезным.

Оп словно просеивал книги, пропуская их содержание через свое сознание и «выуживая» все самое цепное. С библиотеками у Евгения Павловича была такая давняя и тесная дружба, что само по себе это оказалось невероятным фактом его биографии. Однажды я в очередной раз рассказывала ему о своей правозащитной организации, о том, где, за что и с каким успехом мы боролись, показывала газеты, которые выпускали чуть ли не подпольно и распространяли ранним утром на автобусных остановках. Евгений Павлович слушал внимательно и с какой-то непонятной мне сначала грустью. А потом сказал:

- Все правильно. Гражданское общество, это когда человек на работе — работник, дома — член домкома, член рыболовного клуба (если он любит рыбу ловить), правозащитник, если понадобится. А я вот — библиотечный червь... Когда немцы под Москвой стояли в 41-м году, в Ленинской библиотеке открылся детский читальный зал. Видимо, я первым туда записался, и у меня был читательский билет № 1. И так я много времени проводил в этом читальном зале, что библиотекарь забеспокоилась, не пропускаю ли я уроки. Даже попросила принести справку из школы о том, в какую смену я учусь.

Вот тут-то я поняла, откуда глубина мысли ученого, без которой иной правозащитник становится пустобрехом, а иной без меры дерзкий журналист — откровенным провокатором.

С одним из таких я встретилась на научно-практической конференции в Московском университете. Выпускник журфака МГУ, ныне весьма известный журналист, опубликовавший большое количество книг со своими произведениями и книг о том, как следует работать журналистом, он был приглашен на семинар для редакторов районных изданий. Там он делился опытом, как, обладая «жареными» фактами о действиях власти, шантажировать ее, чтобы узнать еще больше, а потом — сделать сенсационное разоблачение.

• — А если чиновник подаст в суд на газету и журналиста и потребует законных доказательств, а не ссылок на кулуарные разговоры? — прозвучал вопрос из рядов слушателей.
• — Не подаст, — бодро парировал докладчик. — Они боятся судов. Вот это и есть реальная журналистская практика, которая дает знаний о профессии гораздо больше, чем те кружочки и квадратики теоретических схем, которые рисует Евгений Павлович Прохоров на своих лекциях. При всем моем уважении к нему. Лучше обращайтесь за помощью к нам, журналистам-практикам.
• - Но ведь так можно просто не успеть опубликовать свое «журналистское расследование», — возразила я, не на шутку испугавшись, что кто-нибудь из присутствующих воспользуется бравым советом.
• - Вы хотите сказать — убьют? — не смутился докладчик.
• — Вынуждена сказать.
• - Так я же и предлагаю обращаться за помощью к нам, чтобы такого не случилось!..

Мне пришлось рассказать, что я живу в городе, в котором были убиты шесть (!) главных редакторов различных СМИ, что я одна их тех, кто пережил ряд покушений, что в один из таких острых жизненных моментов я обратилась за помощью именно в редакцию той московской газеты, где и работал докладчик. Там за мое, по сути сенсационное, разоблачение региональной власти, срочная публикация которого могла буквально спасти мне жизнь (трудно выжить, когда кто-то знает о том, что ты знаешь), мне предложили заплатить (!) газете сумму с таким множеством нулей, что я и вникать не стала, сколько денег именно хотят. И вот тогда судьба свела меня именно с Евгением

Павловичем Прохоровым — с его кружочками и квадратиками в теоретических схемах. Более глубокое понимание закономерностей общесоциальных отношений, путей взаимодействия власти и журналистики, осмысление природных функций информации, и в первую очередь массовой, о чем мы говорили с Евгением Павловичем, буквально «поставили мне мозги на место». Выход из сложной жизненной ситуации неожиданно нашелся.

• — Кружочки и схемы Прохорова спасли меня, — резюмировала я, обращаясь к докладчику, свой вывод.
• — Вы хотите сказать, что я еще чего-то не понимаю, недо-рос? — серьезно и заинтересованно спросил мой оппонент.
• — Возможно, — предположила я.

Он достал свою визитку и протянул мне.

— Следующий раз, если понадобится, звоните личпо мне, а не просто в газету.

Я поблагодарила его, а про себя два раза поблагодарила судьбу за то, что, когда я на одном из правозащитных семинаров в Москве 90-х гг. прослушала лекцию Прохорова, я пришла именно к нему — «библиотечному червю», по его собственному скромному суждению, и читателю и мыслителю № 1, по моему разумению.

...Я пришла к нему на кафедру, не ведая зачем. Принесла несколько текстов лекций по курсу «Введение в теорию журналистики», который совершенно неожиданным для себя образом получила возможность читать на только что открывшейся кафедре журналистики в Тольяттинском университете. Эти лекции были написаны безо всякой опоры на имеющиеся учебники по данной дисциплине (в том числе и на классическое учебное пособие Прохорова). Признаюсь, в тот момент я даже не читала современных изданий этих учебников. Сейчас мне самой трудно объяснить свою дерзость. Но Евгений Павлович подробно расспросил меня о том, чем я занималась в профессии, чтобы точнее понять, зачем и почему после 20 лет практической работы в СМИ я пришла в университет. И совершенно неожиданно предложил:

• - Вам надо написать диссертацию о роли журналистики в формировании гражданского общества в России. Понимание смыслов профессии, судя по Вашим лекциям, у Вас серьезное, а эмпирический опыт просто уникальный.
• — Но я работаю в университете всего лишь один семестр, — удивилась я, имея в виду, что еще ничего толком не понимаю ни в учебной, ни тем более в научной работе.
• — Да, я представляю себе, что у Вас сейчас нет времени на диссертацию, — сказал Евгений Павлович, повернув разговор в иную плоскость. — Много работы по организации новой кафедры; в городе выборы, а Вы во всем этом, в силу сложившейся для Вас обстановки, не можете не участвовать. Конечно, года два Вы точно не будете думать о науке. Но я подожду: мне очень хочется, чтобы работа на эту тему появилась.

Я не могла поверить в то, что мои скромные научные попытки столь существенны и могут повлечь за собой такое серьезное предложение. Но ответственность почувствовала. Сейчас, когда я читаю и постоянно перечитываю феноменальную книгу Е.П. Прохорова «Исследуя журналистику», я понимаю, что ее автор обладал уникальной способностью увидеть, вычленить и сформулировать актуальные темы, исследование которых принесет много пользы. А описанный им методологический аппарат научного исследования поражает своей комплексностью.

Эта книга стала для меня настольной, когда я писала кандидатскую диссертацию. Точно следуя рекомендациям соответствующей главы, в автореферате я попыталась как можно более полно описать методы, применяемые в исследовании. Эффект получился неожиданным: коллеги сделали мне замечание за излишне подробное изложение этого раздела. «И где Вы только набрались таких названий!» — продолжали меня упрекать в присутствии Евгения Павловича. Я вопросительно посмотрела на него. Он опустил глаза в стол и едва заметно развел руками. Стало понятно, что для многих так и нет пророков в своем отечестве. И я в который раз поразилась скромности такого пророка.

Не могу не вспомнить случай, когда похожей печальной догадкой со мной поделился один из старейших университетских коллег Евгения Павловича. Он очень сочувственно сказал, что трагедия Прохорова как ученого заключается в том, что разработанные им представления об основах профессии на его глазах размываются и утрачиваются. И наблюдать это ему очень больно.

Помню, что у меня возник внутренний протест против этого высказывания. Но тогда я не смогла толково объяснить, с чем не согласна. А некоторое время спустя все прояснил, не ведая того сам, Евгений Павлович. Это произошло, когда мы сидели и пили чай у него дома, обсуждая последние новости в мире журналистской науки. Он сказал, что посчитал-таки нужным подписаться на новую Большую российскую энциклопедию (в БСЭ он участвовал и как автор) и вот на днях получил очередной ее том, где описаны все понятия на букву «ж».

• — «Журналистики» там нет, — с грустной иронией констатировал он.
• — Как нет? — удивилась я.
• — Вот так. В словнике такого слова больше нет. Наверное, паше дело будет называться как-то иначе, что-нибудь типа «медиа». Посмотрим... Но это пока всего лишь слова.

А дальше мы стали говорить о необходимости по-новому раскрыть и глубоко обосновать функции и миссию журналистики, ее природные возможности и принципы. В этом разговоре ощущалась его твердая убежденность, что природное — вечно и потому оно не может оказаться в прошлом. Только надо прикладывать усилия, чтобы настоящее и, конечно, будущее журналистики стали как можно более соответствующими этому непреложному.

...Мы расстались, но ощущение его правоты осталось и не проходит, ибо не может пройти то, что соприкасается с вечностью.

Т.В. Шумилина,

старший научный сотрудник кафедры социологии журналистики факультета журналистики МГУ

Авторы: Дзялошинский И.М., Корконосенко С.Г., Свитич Л.Г., Кройчик Л.Е., Тулупов В.В., Красовский В.Е., Засурский Я.Н., Лапшина Г.С., Артемов В.Л., Виноградский В.С.