Рассуждение девятое. Социологическая культура журналиста
(Рассуждение девятое,
в котором социологическая культура журналиста рас-< крывается в качестве культуры его понимания социального устройства и жизнедеятельности общества, с присущей ему динамикой, противоречиями. (В связи с чем в представлении автора социологическая культура журналиста делится на два взаимосвязанные блока — культуру мышления и культуру познавания. бКак^КР доказывается, что социологическое мышление журналиста отражает меру достигнутого им профессионализма, Которому должуо быть свойственно стреллление кобьеку тивному анализу действительности с помощью доступные журналисту средств, в том числе такие методов познания, которые присущи истории, философии, социологии, прогностике, на совокупности которые базируется журналистская интуиция.
Итак, социологическую культуру журналиста, то есть культуру понимания им социального устройства общества — структуры, противоречий, динамики перемен, допустимо подразделить на два взаимосвязанных и объективно присущих ей блока — культуру мышления и культуру познавания.
Культура мышления непосредственно связана с динамикой формирования научного мировоззрения журналиста. Мировоззрение, в буквальном смысле слова, созидается активным творческим усвоением систематизированного знания о мире. Его приносят философия, история, психология, социология, политология, основы естествознания и математики. Мировоззрение не столько складывается «трудами» этих наук, сколько вырабатывается самим журналистом, а это значит, что все получаемые им в готовом виде научные теории, факты, сведения о мире творчески и критически переосмысляются. В результате происходит становление автономного, по-своему оригинального мировоззрения журналиста.
С представлением о мире тесно связана необходимость его дальнейшего изучения. Анализ действительности осуществляется на базе научных принципов, которые содержатся в мировоззренческом блоке сознания журналиста, и методов (инструментов) журналистского познания мира. Сделаем здесь небольшое уточнение: чтобы подчеркнуть в самом процессе познания не столько его результативность, сколько динамику, воспользуемся понятием «познавание». Именно оно укажет нам на собственно деятельность, интеллектуальные усилия, направленные на достижение результата познания.
Степень умелого сочетания теоретических представлений с исследовательскими навыками определяет уровень культуры познавания журналистом окружающей его среды. В то время как уровень культуры мышления определяется глубиной и разносторонностью мировоззрения журналиста. Культура мышления и культура познавания, взятые в совокупности, представляют собой социологическую культуру журналиста.
Журналист живет в реальности, осознает ее и превращает свое узнавание мира в информацию о нем, и таким образом становится активной силой, оказывающей свое воздействие на бытие. И если, как выразился М. Фуко, возникла необходимость поставить вопрос о бытии человека как основе всякой позитивности то именно журналистике оказалось по плечу принять участие в поисках ответа на этот вопрос, хотя бы в качестве неутомимого собирателя социально значимой информации, тем самым подчеркнув, что познание следует воспринимать в качестве и сущности, и формы общественного бытия журналиста.
Информация — результат процесса взаимодействия людей в обществе, и информационные процессы выступают в качестве средства управления системами, принимающими информацию. Информация стала товаром (и не только в массмедиа), ее продают и покупают. Товаром, правда, весьма специфическим, поскольку информация при переходе от продавца к покупателю не перестает принадлежать про-
1 Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук / Пер. с франц. СПб., 1994. С. 365.
давцу. И это не просто какой-то иной вариант «поведения» товара на рынке. Это нечто большее. Новые информационные технологии уже успели изменить традиционно господствовавшие понятия о собственности. Веками и тысячелетиями главными ресурсами народов были пространство и золото. Сверхновейшее время вызвало к жизни новый ресурс — информацию. Информационная система фактически превратилась в фактор эволюции. В конце ушедшего столетия понятие «сеть» стало универсальной метафорой. Заговорили о сетевой экономике, сетевой логике, нейронной сети, сетевом интеллекте...[1]
Информация в медиасфере подвергается всем мыслимым операциям. Известны ее купля-продажа, дарение, безвозмездная передача, подделка, кража, намеренный «сброс» и т.д. Информация «перетекает» от ее источников к журналистам, от них — к аудитории. Что-то на коммуникационных путях теряется, не успевает быть доставленным в пункт назначения, что-то вопреки логике приобретает непомерное значение... Часть информации журналист находит сам — наблюдая, думая; частично получает, припадая к источникам сообщений — то общедоступным, то эксклюзивным. Вариантов, как видим, немало, а приоритеты в их применении расставляет время.
Прозрачность политической системы, понятность действий ее акторов следует воспринимать как социальную ценность, а продвижение к ней не может не оцениваться положительно. В то же время не забудем, что журналистика никогда не выступает единым фронтом (нет единого общества, нет единой журналистики), что ей свойственно быть разделенной по идеологическим предпочтениям, от которых непосредственно зависят оценки происходящего в мире медиа.
В январе 2006 г. Тележурналист Аркадий Мамонтов показал на канале «Россия» телефильм о шпионских действиях ряда работников посольства Великобритании в Москве. Сразу же после премьеры ее автор оказался вынужденным терпеть резкую, подчас переходящую приличия, критику со стороны влиятельной либерально настроенной общественности, в понимании которой любые рассказы об агентах иностранных разведок, действующих на территории нашей страны, не более чем выдумки спецслужб, потому что страны Запада априори не могут заниматься такой грязной работой против демократической России, а также финансированием действующих на ее территории неправительственных организаций.
Однако в январе 2012 г. ситуация изменилась: бывший глава канцелярии экс-премьера Великобритании Тони Блэра Джонатан Пауэлл в разговоре с ВВС признал существование «шпионского камня», о котором рассказал в своем телефильме А. Мамонтов. С извинениями в его адрес начал свой материал известинский публицист, горько иронизируя над собой и теми, кто принимал участие в осмеянии тележурналиста в 2006 году: «Есть вещи, в которые надо просто верить: в Св. Грааль... и в то, что журналист Аркадий Мамонтов — сливной бачок ФСБ на русском телевидении. И, конечно, ему нельзя подавать руки... Дело в том, что над идиотизмом ситуации, описанной Арк. Мамонтовым, с каким-то бредовым устройством, спрятанным в муляж камня где-то на московских прудах, чтобы через него передавать с карманного компа по блютусу (или по его шпионскому варианту) некие жутко секретные сведения в условиях, когда все уже продано или просто никому на фиг не нужно, — это же сюжет для многочасового ржача? И я ржал вместе со всеми... Все показывали пальцем на Арк. Мамонтова — дескать, врать про лодку "Курск" в прямом эфире — это одно, а озвучивать бредни Лубянки, одержимой манией заговоров, — это типа уже за гранью добра и зла»[2]. По следам вспыхнувшего в обществе интереса к телепередаче пятилетней давности появился материал и в «Комсомольской правде», которая предоставила слово самому автору рассказа о «шпионском камне»: «У меня ощущение победы — правда восторжествовала! Огромное спасибо всем, кто поддержал меня в трудную минуту! Но я хочу сказать спасибо и тем, кто меня хулил и всяко обзывал. Всей этой либеральной тусовке, которая улюлюкала: "шпионский камень придумал прихвостень ФСБ Мамонтов!"... Эти люди пытаются сейчас оседлать протестное движение против тех безобразий, которые существуют в нашем обществе. И "подсаживают" их западные кураторы, в лице своих спецслужб. Оппозиция обязана быть чистой, она не должна быть получать деньги из-за рубежа. Смотрите, все повторяется. Не успел приехать в Москву новый американский посол Майкл Макфол, как тут же к нему цепочкой потянулись на поклон эти так называемые оппозиционеры. Считаю это позором. Если ты против того, что происходит, будь добр, выступай самостоятельно»
Надо отметить, что в этой же публикации газет приводит высказывания тех, кто за пять лет до этого выступил резко против автора телефильма о британских шпионах: Журналист Виктор Шендерович, в эфире радио «Эхо Москвы»: «Ха-ха... Камень-тайник, английские шпионы, гнилые интеллигенты, продавшиеся западным спецслужбам. У меня такое ощущение, что это кино мы уже видели... В общем, с успехом вас, бойцы невидимого фронта. И тебя с успехом, Аркаша Мамонтов, бывший журналист...» Политолог Юлия Латынина: «Тут самое поразительное — не то, что это провокация, а провокация, шитая белыми нитками, провокация, показывающая, что подчиненные г-на Патрушева (на тот момент директор ФСБ. — В. С.) не в состоянии не то что террористов ловить, они не в состоянии это сымитировать так, чтобы поверил кто-то, кроме Мамонтова с его бессмертной телеэпопеей об Английском Камне». Глава Московской Хельсинкской группы Людмила Алексеева: «Эта телепрограмма — еще одно звено в кампании против правозащитников...» Журналист Сергей Пархоменко: «Мы видели, что некоторое количество молодых людей ходят вдоль какого-то лесного насаждения... Нам говорят: вот на этот камень они смотрят. Потом мы видим, что они выкапывают этот камень, и нам объясняют, что это служащие британского посольства и, на самом деле, они разведчики. При этом никто и никогда нам не сказал, а в чем, собственно, заключался смысл этой шпионской деятельности, которую нам так живописно показывают? При этом мы с вами понимаем, что такое кинематографический монтаж... Вот ужас, в который превратился человек по имени Аркадий Мамонтов, та человеческая рухлядь, которую он сегодня из себя представляет, — лживый, презираемый всеми, отвратительный врун...»[3] В приведенных примерах исследователь может увидеть немалое число важных для анализа аспектов — политический, нравственный, ценностный, профессиональный... Нас в данном случае должны насторожить мно-голикость и сложность информационного мира. И причина тому — явное изменение социальной реальности. Профессия журналиста бесповоротно превратилась в массовую: тысячи и тысячи журналистов ежедневно, ежечасно в окружающей реальности обнаруживают информацию и транс-
пируют ее по каналам массовой коммуникации. Как в море коралловые рифы созидаются микроскопическими существами, так и массивы проносящейся вихрем по планете информации сотканы из великого множества маленьких и больших новостей, сведений, подробностей, добытых журналистами. Так что нынче, как никогда ранее, особенно ценным становится познание — и как процесс добывания истины, и как новое обретенное знание. И еще большую ценность обретает знание метода познания. Что ж, круг логично замыкается: если человечество вступило в информационную цивилизацию, то способы добычи и обработки информации — ее краеугольный камень. В любой области деятельности. В журналистике тем более. Среди тех, кто подчас не справляется с потоками информации и кто порой слишком произвольно интерпретирует те или иные сведения, нередки и журналисты. Отсюда замечаемая многими склонность журналистов к простым решениям. Спору нет, наивным может оказаться любой из нас, но нельзя других побуждать быть наивными. Вот автор газетной публикации пишет об Израиле, в котором неукоснительно выполняется правило — ни при каких условиях не вступать в переговоры с террористами и всегда силами спецназа настигать их в актах возмездия. Однако журналист не ограничивается констатацией достойного общественного внимания факта, а пытается обобщить: если бы такую позицию приняли все, никакого терроризма уже не существовало бы [4]. Два заблуждения — что кто-то способен силой победить терроризм и что есть простые пути к решению этой проблемы — замечаются сразу же. Если же присмотреться к названию публикации - «Терроризм как способ борьбы меньшинства с большинством», то можно увидеть, что и в нем содержится облегченное представление о природе терроризма. Прав известный политолог: информация — это орудие битвы
ки со всегда повторяющейся неизбежностью обращаются к деятельности СМИ, работе журналистов, соответствующим образом оценивая их. Мир познает средства массовой информации, и, наоборот, о переменах в мире мы судим с помощью СМИ, по результатам труда журналистов: все увиденное состоит наполовину из увиденного другими, свидетельств других[5]. Собственно познание общества сквозь призму журналистики возможно только через анализ массивов журналистской информации, когда даже непременно встречающиеся крупные вкрапления ложного знания в конечном счете обернутся во благо объективного познания. Для этого продукция журналистики должна быть подвергнута процедуре неоднократной «возгонки». Журналистика как форма познания давно утвердилась среди феноменов общественной жизни, став самым конкретным, эмпирическим из обобщенных форм познания действительности — обыденно-обобщенным способом, как пишет об этом Л. Свитич. Она называет журналистику философией сиюминутности, ситуативной реальности. И дает точное различение между фундаментальной наукой — философией, которую характеризует как познание сущности эволюции вселенной и человека, и журналистикой, которую воспринимает как отражение (хотя и не всегда адекватное) сегодняшней земной реальности В познавательной деятельности журналиста выделим:
окружающего — первый акт познания, но он начинается с потребности в новом знании;
• выявление обществом смысла познания, ценности познания через обнаружение целей и мотивов деятельности субъектов познания. В журналистике как области профессиональной деятельности отмечается противоречие между стремлением журналиста к глубине и точности познания и сиюминутностью отражения реальности. Это ни плохо, ни хорошо — такова изначально, исторически заданная характеристика профессии. Конечно, возникшее противоречие за счет чего-то снимается. Крупные журналисты, понимая налагаемые оперативным пространством ограничения на проявления их творческой потенции, сами же доводили эти ограничения до предела. Казалось бы, тем самым усугубляли ситуацию, но на деле обнаруживали позитивный выход: не читаю ничего лишнего, ничего того, что загромождает память, не давая культурного накопления; избегаю частого перебрасывания из одной области [познания] в другую — эти правила можно обнаружить среди суждений публициста 20-х - 30-х годов Михаила Кольцова. В них просвечивает определенный налет утилитаризма, но публицист тут же выдвигает разумный противовес слишком деловому подходу к проблемам творчества: по каждому вопросу стараюсь, пусть даже с потерей времени, почитать лучше первоисточник, чем последующие извлечения, популяризации, это уменьшает возможность пере- и недооценок, дает больше возможностей для критического анализа перечитанного и, главное, придает больше свежести полученному знанию11. И еще одно удивительно полезное профессиональному журналисту наставление: люди, документы, вещи и факты «говорят лишь тогда, когда умеешь их спрашивать»[6] . Впрочем, для журналистики важен не столько сам метод познания, сколько принцип его выбора. Это нуждается в особом пояснении. Для журналистики в познании действительности первично выражение общественной потребности, это смысл ее функционирования. И не существенно, в явном или латентном виде выражена эта потребность. Что бы там ни говорилось в теории, что бы ни творилось на телеэкранах, а все-таки журналистика остается важнейшим каналом публичного обмена социально значимой информацией в виде сведений, новостей, идей, программ, воззваний и пр. Журналистика служит обществу, а не наоборот. Поэтому познание есть функция, «вручаемая» журналисту обществом. И надо реализовать эту функцию, да так, чтобы не относиться свысока к
тем, кто тебе ее доверил, верно и исключительно чутко отвечать на запросы общества. По большому счету, в контексте заявленной проблемы есть только три варианта ответа на вопрос о том, в какой роли для общества может выступать журналист: Познание — это ответ на сомнение и само по себе сомнение. Меняется история — меняются смыслы. Мы каждый день новые, или обновленные. Так распоряжается время, которое может быть объективным, субъективным, социальным, прошлым, настоящим и даже будущим. Настоящее — это «теперь», когда есть «время и возможность», а «теперь» находится между «еще рано» (время не наступило и еще нет возможности) и «уже поздно» (время вышло, возможности больше нет). Получается, что нас всегда интересует происходящее «здесь и сейчас» ради познания того, что случится «там и потом». «Здесь и сейчас» — это и есть настоящее, та почти неуловимая ниточка, через которую прошлое мгновенно переходит в будущее. Оттого на эту ниточку дважды и не наступишь, она каждый миг иная. Журналист стремится передать в актах своего творчества познанное настоящее, а отражает либо минувшее, либо еще не ставшее реальным. Сама практика журналистики указывает на важнейшие сферы научного знания, взаимодействуя с которыми журналист в максимальной степени познает социальную действительность. Взаимодействие с этими сферами создает методы познания: история, социология (в социально-философском аспекте) и прогнозирование (органично сочетаемая с философией футурология). И, соответственно, методы, берущие начало в истории, социологии, прогностике... Познание задает норму общественного бытия журналиста. Первичность социальной действительности по отношению к журналистскому тексту в доказательствах не нуждается. В то же время нельзя не учесть ряд факторов. Так, рубеж двадцатого и двадцать первого столетий воспринимается сегодня стыком разноименных, но генетически взаимосвязанных эпох, когда возникли принципиально новые социально-политические и технологические коллизии — рушились и образовывались государства, пере рождались политические системы, расширилось явное и скрытое переселение народов, усилились социокультурные потрясения. Под знаком вопроса вступили в наступившее тысячелетие все виды и модификации индустриального и постиндустриального общества. И все это сопровождалось особой фазой НТР — взрывообразными и радикальными переменами в техническом оснащении сфер производства, образования, культуры, всех видов коммуникаций. Социальные и технические (технологические) перемены не только сами по себе приобрели определенный радикальный характер, они во многом сумели качественно преобразить окружающее нас пространство. Мы живем в преобразившемся мире, который, видимо, сторонники абсолютизации значения технического прогресса назвали некогда информационным обществом. Справедливо или ошибочно, еще вопрос, который в настоящем контексте вряд ли столь важен во всей его сложности, и нет необходимости вступать по этому поводу в изрядно затянувшуюся дискуссию: реально ли информационное общество, не химера ли оно. Более продуктивно или присоединиться к уже устоявшейся терминологии, или, вслед за Мануэлем Кастельсом, воспользоваться более мягким и менее обязывающим обозначением характеристики современного социума — «информационная эпоха»[7]. Безусловно, не в дефинициях дело, а в той реальности, про которую совершенно отчетливо высказался критик теорий информационного общества Фрэнк Уэбстер: «есть факт: мы живем в мире, где возросло количество информации и связанной с ней деятельности, которая составляет существенную часть организации быта и труда. Под каким углом зрения ни посмотри на эту проблему, роль информации резко возросла» Не случайно уже российский исследователь строит свои выводы на более осторожном восприятии информации как таковой, для него за словом «информация»
кроется коммуникация, а не знание[8]. И хотя сегодня жизнь действительно намного более информационно насыщена, чем когда-либо, но этого все же недостаточно, чтобы делать далеко идущие выводы о том, что мы живем в обществе нового типа Правда, в публичном дискурсе, на ненаучном уровне общественного сознания, гипотеза об информационном обществе нередко выдается за теоретически установленную перспективу. «Как всем уже давно известно, — ничуть не сомневаясь в истинности своего утверждения пишет на страницах "Литературной газеты" преподаватель из Московской области, — человечество вступает в информационную цивилизацию. А это совсем другой мир. Абсолютно прозрачный и регулируемый не стихийно, а в режиме проектирования будущего»
Конечно, это довольно типичное проявление технического детерминизма в понимании социальных проблем. Столь же несовершенна и другая крайность — в объективно фиксируемом значении информационной составляющей жизни общества обращать внимание только на рост объемов информации и скорости ее передачи. Надо быть совершенно слепым, чтобы не разглядеть затронувших социум перемен, связанных с поиском, обработкой, хранением и распространением информации. И это не просто количественные изменения, они зримо переходят в качественные, о которых так много говорится в наше время.
Новая реальность, высказывает свое мнение известный философ, это цивилизация мирового хозяйства, мировых финансов, электронных денег, трансконтинентальных реактивных перелетов, эпохи Интернета и спутникового телевидения. Так что мы живем и действуем внутри нового мира, не осознав этого факта. Правда, не ясен вопрос о социальной модели развития этой достигшей своего пика цивилизации .
Современная информационная культура представляет собой единство традиционной культуры и электронных средств коммуникации. Новые электронные средства не отделяются от традиционных культур — они их абсорбируют. Примером является японское изобретение караоке... В целом
в Европе, так же как в Америке или в Азии, мультимедиа, по-видимому, поддерживают, даже на ранней стадии своего развития, социальную/куль-турную структуру, характеризующуюся следующими чертами: во-первых, широкой социальной и культурной дифференциацией, ведущей к сегментации пользователей/зрителей, читателей/слушателей... во-вторых, ростом социальной стратификации среди пользователей[9]. Ключевой характеристикой произошедшего социокультурного сдвига оказалась информация и соответственно технологии, которые оперируют ею, обрабатывают и передают. Да и сами СМИ претерпели радикальные изменения благодаря новым способам сбора и передачи информации — от легких видеокамер, которые сделали доступными те места, куда раньше журналистам проникнуть было трудно, до спутниковой связи, позволяющей передавать изображение на несколько тысяч километров за считанные минуты... Журналистика работает исключительно с информацией, фиксируя события и чувственно отображая их, кропотливо отыскивая значимые факты действительности и тиражируя их, глубоко оценивая происходящее и, что греха таить, бездумно повторяя стершиеся стереотипы и клише, некогда внедренные кем-либо в каналы массовой коммуникации. Отметим, что в сфере восприятия журналистики, понимаемой во всем ее многообразии, вплотную соприкасаются две главные выработанные человечеством трактовки мироустройства — идеалистическая и материалистическая. Журналистское стремление к объективному отражению социальной действительности (а это один из высших принципов журналистского творчества) еще раз подтверждает ее первичность по отношению к тексту журналистского произведения. Иными словами, произведение всеми своими корнями питается жизненными соками реальности и тянется к ней. В условиях невиданного ранее наращивания номенклатуры информации и ее объемов, а это качественно изменяет характер производства и потребления публикаций в СМИ, журналистский текст все более приобретает свойства гипертекста. И в дополнение к известному — быть отражением социальной действительности — становится заметной частью этой же действительности, которую иной раз называют «второй реально-
стью». При этом надо подчеркнуть, что понятие так называемой «второй реальности» все же лучше употреблять в качестве образного представления. Для научного исследования более подходит другая дихотомия — истинного и ложного (иллюзорного). Как написал французский философ А. Комт-Спонвилъ: «Иллюзия — это не ложная реальность, а то, что ложно принимается за другую реальность, нежели то, чем она действительно является (веревку, которую принимают за змею). Иллюзия в этом смысле будет только ошибкой относительно реальности, то есть заблуждением»[10]. В известном смысле возможно журналистский текст и социальную действительность рассматривать не только на уровне их соподчинения, а в плоскости сложного сопоставления двух реальностей — объективной социальной и субъективно творимой нами виртуальной. В их сопоставлении обнаруживается, что эти реальности начинают воздействовать одна на другую за счет включения в процесс своего взаимодействия субъективного фактора — журналиста как творческого индивида, призванного познавать, отражать и преобразовывать данную нам в ощущениях социальную действительность. Это процесс влияния сознания на материальный базис, вторичного — на первичное, социальную действительность. При этом под социальной действительностью понимается все межличностное, то есть связанное с совместной жизнью людей, формами их общения, что реально существует и развивается, несет собственную сущность и закономерность в самом себе, а также содержит в себе результаты своего собственного действия и развития. Такой социальной действительностью является объективная социальная реальность во всей ее конкретности
В журналистике познание, кроме общих его свойств, обладает и некоторыми специфическими: это профессиональное познавание объекта журналистского внимания, это изучение предметной области своей деятельности, это постижение закономерностей поиска, отбора и интерпретации социально значимой информации, формирующей представления членов общества о
действительности. Отставание в познании социального явления свойственно природе вещей — реальность изменчива и мгновенно не фиксируема, информация всякий раз запаздывает. И когда все же доходит до наблюдателя, он оказывается в ситуации, которой свойственна неоднозначность ее интерпретации: что-то противится предшествующему опыту наблюдателя, что-то не понимается им, а что-то истолковывается в категориях прошлого... Таким образом, адекватное познание явления может быть отодвинуто на неопределенное время. А журналистике как явлению общественной жизни в особой мере свойственна динамика, отчего процесс познания обретает дополнительную сложность. Следовательно, в процесс журналистского познания внедрен поиск соответствия содержания образов реальности самой существующей независимо от них реальности, то есть отражение. Наличие творящего «вторую реальность» субъекта познания и отражения социальной действительности, указывает на функцию преобразования. Находясь в сложном взаимодействии с социальной действительностью, журналистский текст в чем-то видоизменяет ее. Естественно, журналистский текст не может непосредственно изменять материальный аспект бытия, воздействие оказывается через сознание людей. «Вторая реальность», будучи порождением первой, становится инструментом в руках субъекта действия. В наши дни в журналистике происходит масштабный и глубоко противоречивый процесс осмысления своего места в информационной жизни общества. Берут верх заимствования извне: калькируются телепрограммы, газеты, цели и методы журналистского труда. Утверждается, что информация должна быть беспристрастной, лишенной оценки и максимально полной по содержанию. Да, такие характеристики журналистской информации можно счесть максимально полными, если забыть про уже известные результаты исследований: аудитория на форму журналистских произведений обращает меньше внимания, чем на способность журналиста к анализу ситуаций, на самостоятельность его суждений, готовность взаимодействовать с читателями[11]; если не помнить про то, каким уважением всегда пользовалось в России публицистическое слово, ставшее частью национальной культуры.
Сегодня журналистские произведения не всегда отвечают уровню запросов взыскательной части аудитории, в то же время приучают аудиторию в целом (можно сказать, приручают) к поверхностному восприятию сказанного журналистом. Существует немало причин отставания (или уклонения) прессы от потребностей общества при одновременном снижении уровня запросов аудитории. На первом плане, естественно, причины общественно-политического характера, среди которых выделим объективное стремление политической элиты общества к минимизации своих усилий, прилагаемых к установлению режима эффективной управляемости обществом при сохранении основных признаков демократического его устройства. Еще американские социологи Г. Алмонд и С. Верба обнаружили важнейший закон надежности функционирования современной демократии: когда народные массы должны быть в меру активными и в меру пассивными, в меру инициативными и в меру послушными, иначе под их напором социальная система может опрокинуться. Поэтому гарантом стабильности становится мощная властвующая политическая элита[12]. Состояние такого политического балансирования передается и основным рычагам управления, в том числе средствам массовой информации. Отсюда известная отстраненность работающих в них журналистов от попыток более глубокого анализа описываемых ими фактов и событий: возможные в журналистских произведениях выводы могут потенциально нести в себе опасность нарушить равновесие политической системы. Это же невнимание журналистов к основным социальным запросам общества может быть объяснено и причинами субъективного плана. Например, подчас наблюдаемой беспомощностью журналистов в методах познания действительности. К тому же в наши дни эти методы преимущественно эмпирические, ориентированные на фрагментарное видение мира. Преодолеть беспомощность мышления перед лицом острейших противоречий бытия возможно лишь на пути формирования своего мировоззрения, определяющего социальное поведение журналиста, овладения надежными методами познания и критического восприятия действительности, в том числе и собственного строя мысли
особо, критический анализ реальности обусловлен осознанием общественно значимой цели. Так формируется социально ответственный подход к журналистской деятельности. Сегодняшняя «парадигма журналистики» должна соотноситься с сегодняшней же «парадигмой общества». Источник популярности того или иного издания надо искать не в редакции конкретного СМИ, а в обществе, точнее — в умении журналистов учитывать и использовать существующую композицию социальных сил, настроений и ожиданий. По мнению С. Г. Корконосенко, это и есть, предпосылка развития социожурналистики, представляющей собой уровень квалификации сотрудников СМИ с высокой социологической культурой мышления, поиска, сбора и интерпретации информации, а также социальной ответственностью за последствия своей деятельности. Социожурналистика не рассматривается изолированно от общего контекста деятельности СМИ — только внутри него (продолжим изложение отвечающих нашим представлениям суждений аналитика). Она лишь отличается от «обычной» журналистской практики, в которой мыслительный арсенал корреспондента исчерпывается его непосредственным житейским опытом, индивидуальными навыками сбора информации. Исследовательский подход к действительности — основа социожурналистики. Здесь обнаруживается иная методология мышления журналиста для которой характерны: Сочетание указанных качеств вовсе не предполагает квазинаучного «сухого» журналистского текста. Наоборот, взаимопроникновение социологии и журналистики способно стать основой для живого, яркого по форме, увлекательного диалога с аудиторией. В этом смысле социологическое мышление как основа социожурналистской квалификации творческого работника СМИ является частью социологической культуры журналиста, которую характеризуют: Еще Ф. Энгельс говорил, что все побуждающее человека к деятельности должно пройти через его голову, отразиться в ней в виде мыслей, побуждений, чувств, проявлений воли. Мысли, чувства, проявления воли в голове человека зарождаются как реакция на окружающую его действительность. Следовательно, реальность должна быть познана — самим индивидом или кем-либо еще, от кого человек может получить новое знание. Психологи утверждают, что сегодня более чем 90% информации о мире человек получает из чужих рук, то есть доля познания, основанного на личном опыте, неуклонно сокращается. Среди тех, кто несет людям знания о социальной реальности, особое место занимают журналисты. Оснащенные новейшей техникой, они вездесущи, всегда присутствуют в людском общении. А экран телевизора преподносит подавляющему большинству людей максимум легко и часто некритично усваиваемых ими сведений о мире. Еще одна особенность современной реальности: экран телевизора все чаще исполняет не только функцию средства передачи информации, он становится ее источником
Если обратиться к семиотике, то можно сказать, что в содержание журналистского текста объективно внедрены факты и события, через которые его автору явлена социальная действительность. Факты и события имеют определенную форму. Форма предстает перед нами в виде определенных знаков и символов и выглядит как оболочка факта. Она-то и находится в фокусе внимания журналиста, потому что только через форму возможно раскрыть содержание факта. У. Эко выделил важный этап познания, когда исследователь находится на полпути между представлением об идее факта и знанием его единичного проявления. Все, что известно о всеобщем, дается через следы, а след единичен. Поэтому полнейшее, совершеннейшее знание — проницание единичного Хорошо известно, что в журналистские тексты вплетены различные символы и знаки. Также известно, что журналистское произведение не окажется понято массами, если в нем не используется та или иная знакомая им система знаков, адаптированная под восприятие аудитории. И так как адаптация не бывает одинаково успешной для всех, то даже в отдельно взятой аудитории возникает несколько прочтений одного и того же стереотипа. Отсюда истоки нетождественности содержания и значения журналистского текста для аудитории, в основе чего неоднозначность толкования социальных фактов журналистом и его аудиторией. В социологии социальный факт — это любой объект (событие или явление), так или иначе воздействующий на людей и их деятельность, это массовые, социально типичные явления и процессы, которые подтверждаются многократным 1 Выводы строятся на основе рассуждений одного из героев романа Умберто Эко «Имя розы». Францисканец Вильгельм Баскервильский разъясняет своему ученику, каким образом он распознал по увиденным следам коня, что они принадлежат тому самому, которого в тот момент разыскивали монахи. «Разумеется, сказал Вильгельм, подобные отпечатки [следы коня] передают, если угодно, впечатление о коне как verbum mentis [общее понятие — лат.], и то же самое впечатление передадут они неизменно, в каком бы месте ни были увидены. Однако увиденные именно в этом месте и именно в этот час дня, они говорят мне, что по меньшей мере один из любых существующих коней определенной породы побывал тут, и так я оказываюсь на полпути между представлением об идее коня и знанием единичного коня. Как бы то ни было, в любом случае все, что мне известно о коне все-общном, дается через следы, а след единичен. Тут я оказываюсь, можно сказать, в тисках между единичностью следа и собственным неведением, принимающим достаточно зыбкую форму всеобщной — универсальной — идеи». См.: Эко У. Имя розы / Пер. с ит. М., 1989. С. 25. наблюдением и повторением. Чтобы понять сущность фактов, необходимо их научное описание и объяснение. Полученное представление о социальном факте, его отражение путем описания, объяснения и теоретического осмысления называется социологическим фактом. Журналист тоже имеет дело с социальными фактами и стремится отыскать в действительности устойчивые, носящие статистический характер явления. Однако этим журналистика не ограничивается. Известны примеры, когда корреспонденты находили в жизни такие социальные факты, которые были единственными в своем роде и которые только после обнародования в прессе начинали множиться. Если в науке социальный факт после соответствующего исследования превращается в факт социологический, то в медийной сфере — после осмысления и публикации — становится журналистским фактом. Воспользовавшись снова сравнениями У. Эко, можно сказать, что и социолог, и журналист в начале своего исследования находятся на полпути между представлением об идее факта и знанием единичного факта, но далее их пути расходятся. Дорога социолога ведет через поиски множества сходных единичных следов к всеобщному понятию, журналиста — от собственного неведения и единичности следа — к описанию единичного факта, за которым, быть может, скрывается всеобщное. Смысл творчества журналиста — в проницании единичного, без которого для него нет постижения всеобщного. Социальная действительность в некотором смысле «защищается» от ее прочтения журналистом, ее содержание скрыто от понимания и фиксации. Открыты лишь знаки. Социальная действительность проступает в восприятии журналиста через систему знаков, которые подаются ею и которые выстраивает сам творческий работник СМИ. Политик ищет успех в электоральной среде, дает интервью, обозначая для аудитории свои политические взгляды — словом, модуляцией голоса, мимикой... Возможность обосновать суждения выпадает крайне редко. Лишь кое-что получится аргументировать, все остальное — только расцветить флажками-символами. Однако и интервьюер ограничен своей символической системой, он заранее настроен — положительно или отрицательно — на подаваемые интервьюируемым знаки. Вот почему телеоператор внутренне готов отснять материал в нужном для себя ракурсе
1
См.: Ноэль-Нойман Э. Общественное мнение: открытие спирали молчания / Пер. с нем. М„ 1996. С. 232-234.
Пресса — инструмент власти, то есть партий и экономических лобби. Главное ее оружие, как считает У. Эко, — намеренное затемнение смысла высказывания, поскольку идея состоит не в том, чтобы снабжать читателей информацией, а в том, чтобы через их головы направлять тайные сигналы другим властным группировкам[14]. Политик подает знаки другим политикам. Журналист — своим собратьям по профессии и власть имущим.
Вспомним классический пример, когда Наполеон в 1815 г. попытался вернуть себе утраченное, бежал с острова Эльба и высадился на французский берег. Столичные газеты Франции патетически писали о «корсиканском чудовище», «преступнике», которого непременно «будут судить и привезут в Париж в железной клетке». Но по мере приближения Наполеона к столице тон газетных сообщений о нем стал сначала нейтральным, потом — мягким, наконец — восторженным. Все закончилось лаконичным сообщением: «Император прибыл в Фонтенбло». Так французские газеты подавали знаки своей лояльности — то Людовику XVIII, то Наполеону...
Для глубокого «проницания» знака нужен журналист-исследователь, которому, в свою очередь, требуются время, условия, знания. Такой журналист призван не только верно отображать и расставлять знаки в каналах СМИ, но и осмыслять содержание социальных фактов действительности. Аудиторией воспринимается только обозначение социального факта, который стал предметом внимания журналиста (рис. 1). Поэтому актуален вопрос о смысловой нагрузке тех или иных знаков, поступающих в ее поле зрения.
Однажды авторитетная на Петербургском радио программа «Час до полудня» отметила в эфире свое двадцатилетие. Собрались те, кто в разные годы вел эту передачу у микрофона, в том числе и автор Рассуждений. Вспоминались люди, события, впечатления... Но все ли из звучавшего оказалось понятным аудитории, все ли знаки, которые подавали радиожурналисты своим слушателям, были расшифрованы ими? Ведь программе уже два десятилетия, за которые сменился качественный состав аудитории, коренным образом преобразилась социально-политическая действительность в стране, и то, что вроде бы должно восприниматься как само собой разумеющееся, перестает им быть. Вот кто-то из собравшихся в студии назвал Лазаря Маграчева, яркого журналиста, работавшего на радио еще в годы блокады Ленинграда. Однако его имя для большого числа радиослушателей оказалось ничего не говорящим знаком. Что делать, время не-
30
Содержание социального факта Социальный факт Знаки социального факта Журналист Аудитория Восприятие знаков социального факта Трактовка содержания и новое обозначение факта Интерпретация знаков нового содержания социального факта Рис. 1. Социальная действителъностыалгоритм отражения в журналистском тексте умолимо, многое надо объяснять заново. Знак должен быть наполнен смыслом. Когда знак в журналистском тексте не наполнен для аудитории адекватным содержанию социального факта смыслом, он произвольно интерпретируется ею. Но нельзя считать аудиторию слепой и глухой, будто она видит и слышит только то, что содержится в журналистских текстах. Случись такое, аудитория стала бы легко и просто управляемой. Но так не происходит, и прежде всего потому, что аудитория складывается из индивидов, каждый из которых обладает определенным социальным опытом, в той или иной мере включен в межличностное общение и поэтому знаки, поступающие из журналистских текстов, воспринимает не так, как их видит журналист, а в собственном осмыслении. Аудитория всегда разнородна, и в ней зарождается не одно, а несколько толкований факта. И когда знаки из журналистских текстов, сопоставленные аудиторией с ее реальным опытом, перестают совпадать с ним, конкретное средство массовой информации утрачивает доверие тех, для кого действует. Отказ в доверии газете может стать для нее «первым звонком» близящейся ее катастрофы. Смысловая нагрузка знаков, их адекватность содержанию, учет возможностей аудитории верно воспринимать их — все это способствует налаживанию диалога в обществе по вертикали и горизонтали. При этом информация идет не только сверху вниз, но и снизу вверх. Если знаки произвольно подменены, если информация искажается, то разрушается основа общественного диалога, поскольку пониманию всегда предшествуют трудности, препятствия в установлении согласия и в разговоре возделывается общее поле говоримого [15]. «Улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать», сказал однажды Владимир Маяковский. Язык ей, ее людям, то есть возможность говорить, быть услышанным и понятым должен дать поэт. Он по приметам, ему только и понятным, найдет образы — знаки того, что творится с улицей, что у нее на душе... И это будет правда, выраженная особыми, поэтическими знаками и символами. Не так ли и журналист? Он практически один в каналах СМИ профессионально владеет методами оперативного распознавания происходящего в душах людей. И он способен дать верный знак каждому, о ком пишет, и каждому, кто его смотрит, читает, слушает. Так что социальный факт становится фактом журналистским только в процессе осмысления и органического его «вживления» в систему личного социального опыта журналиста. И в этом его смысл и высокое предназначение. Как уже сказано, социальный факт имеет общественное значение, он в поле общего интереса многих индивидов. Так что же скрыто в социальном факте, что само по себе способно возбудить к нему интерес многих? И что, таким образом, следует проницать журналисту? В журналистике социальный факт обычно таит в себе социальное противоречие — «ножницы» между тем, что есть, и тем, что, по мнению наблюдателя, должно быть. Противоречия свойственны всем сферам жизни.
Смысл установления противоречия в потенциальном его снятии. Для этого оно и выявляется. Но обнаружить — меньшая часть дела, потому что устранение противоречия само по себе проблема. Таким образом, социальная проблема в журналистике выступает как общественно значимая неразрешенная задача. Творчество журналиста, направленное к решению проблемы, движется по некой траектории, на которой важны все этапы пути (рис. 2). Первая процедура — фиксация знаков социального факта — относительно проста. Сложность там, где надо проникать в суть происходящего, где ищется противоречие и устанавливается проблема. Здесь без элементов точного знания не обойтись. На помощь приходит социологическое изучение действительности. Это может быть: • либо проведенное социологами исследование, результаты которого тем или иным путем поступили в распоряжение журналиста; Фиксация знаков социального факта Рис. 2. Социальная действительность в журналистском тексте: отражение противоречия и постановка проблемы • либо сведения, полученные самим журналистом с применением социологического инструментария, адаптированного к возможностям повседневной работы творческого работника СМИ. Понимание сущности социального факта приводит журналиста к необходимости мысленно сопоставить — свои впечатления, то есть что происходит в действительности, и свои представления о том, что должно происходить. Как правило, обнаруживается несоответствие — противоречие, так называемые «ножницы» между сущим и должным. Так, в петербургской прессе 2005-08 гг. появилось большое число актуальных публикаций о возведении с нарушением высотного регламента и законов эстетики градостроения новых зданий в исторической части города. Материалы на эту тему содержат в себе констатацию «ножниц» между только что построенным или даже еще намеченным к строительству высотным сооружением и архитектурным ансамблем Петербурга. В своем большинстве журналисты совершенно точно обозначают возникшую социальную проблему: как уберечь прекрасный город от варварства. Однако далее постановки проблемы авторы выступлений не идут. Предложить способы решения социальной проблемы многим оказалось не под силу. Для этого требуется более высокого уровня журналистская квалификация, нужна компетентность в определенной области знаний. В данном случае компетентность носит комплексный характер, образуется на скрещении познаний политики, экономики, эстетики, урбанистики, истории и пр. Плюс к тому многое решается по наитию. Поэтому точное знание должно найти органичное соединение с мироощущением журналиста, его представлениями о реальности, с интуицией. Определимся с понятием интуиции. «Интуиция» (от латинского intuitus) — взгляд, вид, рассмотрение, видение, созерцание. Понимание сути предмета, полученное благодаря непосредственному постижению сущности вещи, составляет основу интуитивного знания. Это нечто, приходящее в наше сознание почти ниоткуда. Но озарение на пустом месте не возникает. В гуманитарной сфере интуитивное мышление, интуитивные способы познания окружающего преобладают. Да и всякая научная система в области точного знания неизбежно содержит два важнейших элемента: не только строгое логическое доказательство, но и суждение или интуитивное усмотрение[16]. Конечно, интуитивное умозаключение необходимо
для раскрытия истины, но в то же время трудно выработать суждение, не страдающее субъективностью. Тем более, что автор может высказать свое суждение, аргументировать его, а читатель оценит весомость сказанного на личном интуитивном уровне. Поэтому возможна такая реакция читателя, которая, например, в математике немыслима: «Да, вы доказали, но я внутренне не могу с этим согласиться». Интуиция и творчество — неразлучная пара мыслительного процесса. Творчество — общественно целесообразное и субъективно значимое открытие нового в сфере производства, управления, науки, техники, искусства, журналистики и т.д. Творчество рождается, когда работа, связанная с воссозданием имеющегося знания, методов и форм деятельности, уже не удовлетворяет общественным и личностным потребностям. Возникающее при этом противоречие преодолевается с помощью продуктивного, новаторского решения[17]. Только противоречие способно побудить нас искать нетривиальные пути решения возникающих проблем. Чем острее проблема, чем неразрешимей она на первый взгляд, тем чаще возбуждается в нас таинственное нечто, соединяющее идеальное и сугубо рациональное, тем смелее наши выводы и планы. Мы понимаем — одну и ту же задачу два человека могут решить по-разному. Здесь слово за интеллектом человека, его привычкой действовать в непростых ситуациях, за способностью прогнозировать последствия совершаемых им самим и другими людьми поступков. Иными словами, ведущая к свершениям интуиция опирается на социальный опыт человека. В журналистике это правило неопровержимо. Тем не менее убедительность, авторитет интуитивного усмотрения истины, весомость интуитивного суждения должны быть не меньшими, чем авторитет логического рассуждения, иначе невозможным оказывается журналистское решение проблемы, которое в той или иной мере опирается на интуицию. Обеспечить доверие к интуитивному методу со стороны как аудитории СМИ, так и самого журналиста, можно с помощью уже апробированных способов. Среди них, во-первых, апелляция к признанным авторитетам. В этом случае интуитивное суждение строится с помощью аналогии и опирается на уже известное аудитории. Прием аналогии следует воспринимать в качестве интуитивного способа мышления, потому что аналогичность, определенное сходство исследуемого явления с уже изученным 33
выявляет сам журналист, когда ищет убедительные аргументы для своих суждений. Выявление сходства основано на синтезе рационального и нерационального, то есть подразумевает сравнение образов уже известного с еще не познанным. А непознанное и есть модель прогнозного состояния исследуемого объекта, возникающая в сознании журналиста. Разворачивая интуитивные суждения перед аудиторией, журналист убеждает ее в правильности своих умозаключений. Вслед за аналогией поставим ассоциативное мышление с его богатейшими возможностями формирования и усвоения образов социального мира как для журналиста, так и для его аудитории. Ассоциация в творчестве журналиста не возникает сама по себе, она плоть от плоти его социального опыта. Нужно знать нечто, чтобы, увидев иное, вспомнить об этом нечто. Ассоциации не должны быть осознаваемо конкретными. Более того, они могут опираться на другие, уже сами по себе обобщенные образы. Чтобы они возникли, требуется, с одной стороны, состояние вдохновения, а с другой — хотя бы минимум информации, подкрепленной социальным опытом пишущего. При этом вдохновение есть состояние высшей мобилизации интеллекта и эмоций, когда ум и чувство становятся способными к синтетическому интуитивному постижению истины, преодолению логики содержания, когда непререкаемо разумный тезис вдруг никнет перед последующим суждением, основанным на эмоциональном отношении пишущего к событиям, фактам, явлениям социальной действительности. В нашем Рассуждении из всей обширной предметной области, которая в общественных науках обозначается обобщающим понятием культуры, была выделена только одна, специфическая ее часть — социологическая культура журналиста. При этом были раскрыты ее многоаспектность и неоднозначность толкования. В то же время нельзя забывать, что культура целостна, даже если ее рассматривать исключительно в параметрах журналистской профессии — творчества, служения, долга, идейности. Поэтому сейчас желательно остановить свое внимание на вытекающих из этого положения вопросах... 1. Возможно ли, базируясь на уже известной нам методологии рассмотрения социологической культуры журналиста, раскрыть суть других преломлений культуры в медийной сфере — политической культуры Рассуждение девятое 271 журналиста, психологической культуры журналиста, правовой культуры журналиста?
Автор: Сидоров В.А.
