Ровесник эпохи
Еще об одной встрече не могу не рассказать. Она, пожалуй, выходит из ряда всех других, которые когда-либо были у меня как у журналиста и историка, отличаясь прежде всего какой-то загадочностью. Прошёл чуть ли не десяток лет с тех пор, но память сохранила эту необычную атмосферу. Загадка, тайна пронизывали сам воздух в этой комнате. Они висели над книжными стеллажами, над письменным столом и головой хозяина, который принимал меня в своем кабинете.
Конечно, создавала эту атмосферу, в первую очередь, его личность, известная многие десятки лет, но известная, будем говорить, не лицом, а забралом, которым было его имя. Вымышленное, оно воспринималось как настоящее и защищало его от смертельных ударов. Не будь этого забрала, не было бы многих его книг, да и его самого. Наверняка чей-то меч сразил бы его — либо в фашистской Германии, либо — в ежовско-бериевские времена — у нас. Забрало скрывало его, он был вроде бы везде и в то же время — нигде конкретно. Его воспринимали то как немца, то как англичанина, а в общем — как кого-то не от мира сего...
Иногда он приподнимал забрало. В частности, в конце 1960-х годов, и мне это удалось заметить: в одном сборнике материалов, вышедшем одновременно в Советском Союзе и ГДР[1], где была и его заметка, вместе со всем известным ненастоящим именам в скобках было обозначено и неизвестное настоящее. Но потом мне оно снова десятки лет нигде не попадалась. Словно правда, выйдя из небытия и показавшись людям, сразу решила вернуться обратно.
Теперь потребность в забрале исчезла. В справочнике Московской писательской организации указаны и полное имя этого человека, и номер его телефона и даже адрес. Но теперь, надо полагать, сказывается привычка. Да и назови он себя так, как назвали родители, — никто же и не слышал о таком. Да и люди привыкли
к тому, загадочному, полунезримому, каким он был и является вот уже второе полу столетие. И вот он сидел передо мной, настоящий, живой. С человеческим лицом, живыми глазами. Человеческим голосом отвечал на мои вопросы. И все-таки ощущение реальности происходящего не приходило ко мне. Человек-миф по-прежнему оставался в моем сознании, не желая впускать туда человека реального. У меня и сейчас сохраняется ассоциация со звуком от реактивного самолета, доходящим до нашего слуха, когда самолета уже нет. Так и мне звук, миф об этом человеке казались более подлинными, чем он сам. Не всё, что он говорил, было понятно и ясно. И это тоже воспринималось как естественное. Возникла еще одна ассоциация — с этюдами художников-абстракционистов. Непонятно? Но это и не может, не должно пониматься... Когда наша встреча уже закончилась и я вновь шагал по шумной московской улице, у меня возникло такое чувство, будто я вышел на свет из темной фотолаборатории, где проявлял давно отснятые пленки. Щурился на солнце и как-то по-новому, словно очень давно не видел, смотрел на дома, снующие машины, людей. А в воображении еще не растаяли кадры минувших десятилетий. Не помню, как долго я пробыл у него. Не очень ясно представлял и его самого. Виделись овал, линии лица, но это, вполне вероятно, было впечатлением от фотографии, которую я видел на обложке одной из его книг. Зато врезались в память глаза, спокойные, проницательные — как у мага. Запомнились произнесенные им фразы, но как-то бесплотно: не словесные конструкции, не передававший их голос, а только смысл. В таких случаях выручает блокнот. Но, как вскоре обнаружилось, он (небывалый случай!) оказался практически пуст. Меня останавливал его жест, сопровождавший чуть ли не каждое прикосновение к перу: «Это не нужно записывать...». Личность моего собеседника еще больше окутывалась туманом. Забегая вперед, скажу, что эта загадочность, похожая на мистику, сохранялась и потом, когда, вернувшись домой, в Куйбышев, я написал о своем необычном интервью. Я отнес его в редакцию и уже видел заверстанным в полосу завтрашнего номера газеты. Но на другой день с недоумением увидел, что материал, сокращен и попросту испорчен. Как выяснилось, суровая дама, отвечавшая за охрану государственных тайн в печати, потребовала убрать из интервью упоминавшееся настоящее имя моего собеседника. Время было позднее, выпуск газетного номера оказался под угрозой. И дежурному редактору ничего не оставалось, как согласиться с требованием. Что мне оставалось делать? Некоторое время спустя я предложил интервью в первоначальном, неурезанном варианте, в вузовскую многотиражку. Объяснил ситуацию, снабдил редакцию аргументацией — показал ту самую книгу. Увы, не помогло и это. Суровая дама осталась непреклонной. «Как же это он, — строго сказала она про меня, — не понимает, что это крупный советский разведчик». Интервью снова вышло без его имени. Посылая моему собеседнику газетные вырезки, я рассказал и об этом эпизоде. Как я понял из ответного письма, он позабавил, но не удивил его. Остается сообщить о том, кто выручил меня, когда, уже много месяцев спустя после встречи, прямо все-таки сел за письменный стол с почти пустым блокнотом. Помог опять же этот загадочный человек, хотя он и был далеко-далёко. В конце того разговора он предложил — в дополнение к беседе — воспользоваться его статьями, очерками, книгами, подписанными именем Эрнст Генри. А говорили мы об эпохе, о месте в ней человеческой личности. Вопросы самые разные, но многие из них, кажется, не нуждались в ответах моего собеседника. На них отвечала его биография. А начало ее было связано с революцией, с комсомолом, с КИМом... Революцию он наблюдал тринадцатилетним мальчишкой в родной России, в Москве, на Арбате. Но вскоре ураганные вихри перемен унесли его далеко-далеко. Меня особенно интересовали те страницы его биографии, которые были связаны с Интермо-лом. Что привело его в эту организацию? — Это было, — говорит Эрнст Генри, — в 1920-м в Берлине, где я находился — сначала с отцом, интернированным в Германии гражданским военнопленным, потом, уже нелегально, по командировке ЦК Российского комсомола. Мне тогда было шестнадцать. Обстановка в городе, как и во всей стране, была сложной. Господствовала реакционная военщина, но и революционнее силы были еще не сломлены. Борьба продолжалась, требуя от ее участников смелости и мужества. В трудном положении находился и созданный на нелегальном конгрессе Коммунистический Интернационал Молодежи. Исполком КИМа, тоже нелегально, размещался в Берлине. Ему требовалось много помощников. Как человек, знающий языки, я стал международным курьером. Весной 1920-го в качестве такового отправился в Москву... Межународный курьер — работа трудная, ответственная и опасная. Мы уже рассказывали, с каким трудом на конгресс КИМа пробирались делегаты. Так должен был пробираться и курьер, чтобы доставить по назначению важные сведения или документы. Только для курьера это было не какое-то разовое дело, а своего рода специальность. Но зато он мог хорошо знать мир, города и страны в зоне своего действия, а главное — людей. Круг его общения становился все более широким, у него повсюду были знакомые и друзья. С Грейфенбергерисом, например, Генри вместе ходил по дорогам и тропам, пробираясь из страны в страну. С Фрицем Платтеном, близким соратником Ленина, — сидел в одной тюрьме. С Рафаэлем Хитровым, Фрицем Хейльманом, Ойгеном Шенхааром, Гюнтером Хопфе и многими другими встречался на явках, на заседаниях, собраниях и просто так, как товарищ с товарищами. А сколько событий происходило у него на глазах! Выдающееся событие — выступление Ленина на III съезде Российского комсомола. Курьер КИМа его слушал. А что приходилось наблюдать в Германии, других странах, о чем наперебой рассказывали газеты мира, а потом и учебники истории! С этой работой, с событиями, свидетелем и участником которых он был, связана и его судьба как публициста. А публицистика — именно та сфера человеческой деятельности, которую он считает для себя главной. Даже свой автобиографический очерк Эрнст Генри назвал однажды: «Как я начал писать». Потому что жизнь для него была неотделима от публицистики, немыслима без неё. Сколько книг вышло из-под его пера! Где-то читал или слышал: больше шестидесяти. Но это было много лет назад... Да, началась его долгая и плодотворная жизнь в публицистике именно в связи с работой в КИМе, после первого отчаянного круиза Берлин — Москва — Берлин. Прошу писателя рассказать об этом. — Ничего особенного, — говорит он. — Вернувшись в Берлин, поделился тем, как проходило мое путешествие. Как меня схватили в оккупированном белополяками белорусском городе и как мне удалось спастись. Потом изложил все это на бумаге, что и было напечатано в комсомольской газете «Юнге гарде». Мне захотелось писать еще. И хотя я по-прежнему жил нелегально, не раз подвергался аресту, — ухитрялся писать. В 1921 году я работал в отделе печати ЦК КПГ, потом — в редакции «Роте фане». А затем был корреспондентом этой газеты в Советской России. И снова за границей — Берлин, Брюссель, Париж, Лондон... В ЗО-е годы Эрнст Генри — член нелегальной Коммунистической партии Германии. Он получает известность как писатель-антифашист. Уезжает из Германии, чтобы избежать ареста. А из Англии, Бельгии, Франции его высылают... О дальнейшей творческом судьбе его в общем известно. Издательство АПН на обложке одной из его книг сообщило: «Эрнст Генри — член Союза писателей СССР, старейший публицист-международник, лауреат премии им. Воровского, присуждаемой за лучшие работы советской журналистики. Его книги «Гитлер над Европой», «Гитлер против СССР» принесли писателю мировую известность еще в 30-е годы. Более поздние, такие как «Политика военных монополий», «Новая пятая колонна», «Есть ли будущее у неофашизма?». «Социал-демократы на перепутье», «Могут ли коммунисты и социалисты идти вместе?» — издавались массовыми тиражами на разных языках в США, Англии, Франции, Швеции, Португалии, Аргентине, Китае и других странах...» Прошу Эрнста Генри рассказать о первых из названных книг. — В начале 30-х годов многие еще не верили в фашистскую опасность, даже после прихода Гитлера к власти в Германии. Считали, что он не продержится более года. И потому книга «Гитлер над Европой», опубликованная в начале 1934 года в Лондоне, вызвала известные сомнения. Даже в Москве, где она вышла в 1935 году в переводе с английского (и Генри представляли читателям как английского журналиста), издательство нашло нужным отметить в предисловии: «Верить в дьявольскую реальность фашистской фантастики, как это делает Генри, значит, за деревьями не видеть леса, значит... не замечать борющихся с фашизмом мощных революционных сил...» В 1936 году в книге «Гитлер над Россией?» на основе военнополитического и стратегического анализа доказывалась неизбежность поражения Гитлера в предстоящей войне против Советского Союза. В том же году под названием «Гитлер против СССР» книга была издана в Москве. Критика встретила ее положительно, однако утверждение о предстоящем вторжении вермахта в нашу страну признавалось нереальным. «Он, —- писал обо мне один рецензент, — ошибается в этом допущении. Красная Армия, советский народ не допустят врага в пределы своей Родины, а будут его бить там, откуда он пришел», — вспоминал Э. Генри. И все же голос писателя был услышан, и достаточно отчетливо. Когда книга в 1938 году вышла в Москве во второй раз, подзаголовок гласил: «Грядущая схватка между фашистскими и социалистическими армиями». Предупреждение не было воспринято однако на самом верху нашей пирамиды, в кабинете Сталина, и это имело тяжелейшие последствия. В годы войны Эрнст Генри был в строю — как весь советский народ, как все антифашисты планеты. Неспроста в «черных списках», приготовленных гестапо на случай вторжения в Англию, значилось и имя Эрнста Генри. Да, он в то время находился там, представляя в Лондоне Советское информбюро. Организовывал издание еженедельника «Советские военные известия» на английском языке, стал его главным редактором. Еженедельник рассказывал англичанам правду о борьбе советского народа, разоблачая преступления фашизма на советской земле. — Так я стал публицистом-международником, — делится воспоминаниями Генри. — Оглядываясь назад, вижу: чтобы им стать, требовалось немало — и комсомольской дух 20-х годов, и жизнь в разных странах, и тюрьмы, и споры, и — самое главное — пламенная динамика нашей эпохи. Я пришел к писателю, чтобы подарить ему свою книжку о деятельности КИМа, — таков был основной повод нашей встречи. Многих из интересовавших меня людей он знал лично, имел своё мнение о них. Больше всего я спрашивал о тех, кто в свое время бесследно исчез, главным образом в результате репрессий, — о них тогда еще почти ничего не писали. Он думал, высказывал свои соображения. Но вот я назвал одного довольно известного деятеля, и Генри вдруг нахмурился. И потом рассказал, как встретился с ним, — давно, еще в коды культа личности. И разговор у них тогда тоже был о ком-то из бесследно исчезнувших, о соотечественнике этого деятеля. И тот дал справку, претендующую на точность. Но Генри запомнилось и другое: как выглядел в тот момент этот известный деятель. Как болтал носками вытянутых ног, и какая ухмылка появилась вдруг на его лице. Генри успел также заглянуть ему в глаза, и догадка осенила его. Нет, он, конечно, не мог, да и не хотел предъявлять ему какие-то обвинения, считать его причастным к гибели товарища. Но доверие к этому человеку сразу потерял. Потом, когда в моих руках оказывались книги Эрнста Генри, я стал обращать внимание: имя того деятеля он нигде не упоминает. Хотя, по моим прикидкам, Генри не мог не быть с ним в близких отношениях. И еще подумалось: если писатель кого-то называл, упоминал, выводил на страницах своих книг в качестве положительных героев или просто действующих лиц, даже чисто эпизодически, он делал это с большой ответственностью. Это были действительно положительные, честные люди. Эрнст Генри — обладатель колоссальной информации, «банка данных», как говорят теперь специалисты по компьютерным системам, и эта информация не хранится в недвижимости, она — в непрерывном брожении, химических реакциях, расщеплении ядер, рождающем мысли большой силы. Мысли не только о прошлом и настоящем, но и о будущем. А это особенно важно. Люди неспроста поклонялись тем, кто умел предсказывать будущее. Имя провидца давалось самым великим, им ставили памятники. Однако тому, кто на пьедестале, даже если он в бронзе или мраморе, вопроса не задашь. Так что нам нужны и другие пророки, живущие среди нас, говорящие на нашем языке. Да, люди очень ценили предсказания, предупреждающие о тяжелых бедствиях — землетрясениях, голоде, наводнениях, войнах. Я не отношу к пророкам некогда знаменитого Вольфа Мессинга, который, как рассказывали, мог точно ответить на вопрос Багирова о том, сколько патронов в обойме его пистолета. Думается, это просто интуиция, не связанная с судьбами людей (хотя, конечно, и пистолет Багирова решил судьбу многих). А вот Илья Эренбург, устами своих литературных героев предсказавший атомную бомбардировку Японии — за двадцать с лишним лет до самого этого события, а еще и массовое истребление гитлеровцами евреев, — он, по-моему, был пророком. Им, бесспорно, оказался и Эрнст Генри, предупредивший Европу, советский народ о великом бедствии и несколько лет бивший в набат. ...Он сидел предо мной и говорил, говорил. По-русски, неправдоподобно чисто, без всякого акцента. Как и подобает говорить человеку с русским именем — Семен Николаевич Ростовский. Свидетель истории, ее живой документ. Ровесник эпохи, давшей ему глаза мудреца и пророка. Голос его звучал неторопливо и уверенно, чеканно, как шаги часового: — Современная молодежь не должна пренебрегать опытом прошлого, думать, — будто, что было и прошло, ее мало касается. Входить в будущее, не зная прошлого, нельзя: можно так навсегда и остаться в прихожей. Думаю, что эти слова можно воспринимать как его кредо. Во многих книгах, статьях писателя, вплоть до самых последних, да и в разговорах лейтмотивом проходит мысль: чтобы предсказывать, делать пророчества, недостаточно одной интуиции. Пророки должны быть образованными людьми, знать историю. Лично встречаться с Эрнстом Генри мне больше не доводилось. Однако мысленно диалоги и разговоры с ним продолжались. Я читал его книги, статьи, ссылаясь на его наблюдения и выводы в своих научных работах. Заметки, упоминания о нем откладывались в досье. Более четко представали передо мной и черты его личности. Я, к примеру, узнал, что никакой он — от рождения — не Семен Николаевич, а Леонид, сын Абрама Хентова. И родился он не в Витебске, как писалось в анкетах, а в Тамбове. И не в самом начале века, а четыре года спустя. Так надо было писать, когда в отделе международных связей Коминтерна готовили на него документы. Узнал я и о том, что его яркая и самоотверженная публицистская деятельность в довоенной Европе и военной Англии завершалась в послевоенном Советском Союзе не столь просто. Бериевские службы искали его и находили криминал. Почти год пришлось провести в подвалах Лубянки. Основания: «Находясь в Германии, Ростовский в 1922-1923 годах дважды арестовывался немецкой полицией, но каждый раз при сомнительных обстоятельствах (?) освобождался из-под стражи». И еще: «За время пребывания в Англии с 1933 по 1946 г.г., где он занимался литературно-журналистской деятельностью, были получены материалы о его связи с англичанами, известными своей причастностью к ~ 61 английской разведке» . Эти «улики», подброшенные бериевским службам, кстати сказать, близкими Эрнсту Генри людьми, и явились основанием 61 Новая и новейшая история, 2004, №4, с. 181. для его ареста. С одним из них мне когда-то довелось даже познакомиться, хотя этой подробности я тогда не знал. Зато совсем недавно, на научной конференции, посвященной 140-летию со дня рождения Розы Люксембург, довелось встретиться с его давним другом Яковом Самойловичем Драбкиным, профессором, убеленным сединами ветераном германистики. Это ему дарил свои книги легендарный публицист как «соседу, редактору, настоящему историку, хорошему человеку» и даже «непримиримому другу». Я оказался с Я.С. Дробкиным за одним столом. Но что еще более важно, в моем архиве оказался его документальный очерк «Эрнест Генри — наш человек в XX веке»[2]. Тридцать лет назад одовременно Драбкину и Генри пришла в голову мысль вдвоём написать книгу о сложностях жизни творческой личности, о перипетиях судьбы в бурном XX столетии. Однако задуманный биографический очерк о журналисте и писателе не получился. И прежде всего потому, что личность героя оказалась «непроходной». В одном из издательств Драбкину прямо предложили написать книгу о чем-нибудь другом. А свои собственные книги и статьи Генри продолжал писать под псевдонимами. И самым главным среди них был — Эрнст Генри. Этим именем называл его в день 80-летия и секретариат правления Союза писателей СССР, приветствием которого я и закончу этот очерк: «Вы пришли в литературу в ЗО-е годы, когда ваши первые книги «Гитлер над Европой» и «Гитлер против СССР» сразу оказались в центре внимания мировой общественности. Великий ученый Альберт Эйнштейн высоко оценил книгу «Гитлер над Европой» и рекомендовал физикам прочитать ее, а в фашистском Берлине она вызвала взрыв ненависти гитлеровцев. Принимая активное участие в германском революционном рабочем движении, Вы проявили себя пламенным антифашистом. Ни Моабитская тюрьма, ни тяготы подполья, ни кочевая жизнь изгнанника, скитавшегося по многим странам, не сломили Ваш дух, а, наоборот, придали Вам новые силы. С той поры, как Вы
приравняли к штыку свое перо, в огне классовых битв закалялся Ваш могучий талант публициста — бойца переднего края. Ваше имя вписано в историю литературы и журналистики как имя выдающегося публициста, автора 65 книг, множества статей и памфлетов. Ваше разящее слово поднимает на бой новых и новых антифашистов. Сейчас, в свои 80 лет, Вы с завидной энергией жизни с точным партийным прицелом ведёте бой с врагами мира, антисоветчиками всех мастей. Ваши книги, увидевшие свет уже в последние годы: «Политика военных монополий», «Есть ли будущее у неофашизма», «Заметки по истории современности», «За дверьми Белого дома», как множество ярких и острых публицистических статей, переведены на многие языки и широко используются в борьбе с врагами мира. Каждое Ваше новое выступление поражает отточенностью мастерства, глубиной мысли, знанием врага, снайперской меткостью. Заслуженную оценку получило Ваше активно участие в культурной и общественной жизни писательской и журналистских организаций, забота о росте молодежи»[3]. Эрнст Генри скончался 4 апреля 1990 г., на 87-м году жизни, до конца своих дней оставаясь на посту антифашиста.
Автор: Хаванов Е.И.
