Предисловие составителей
В 2013 году исполнилось сто лет с момента выхода в свет книги Эдмунда Гуссерля «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга первая: общее введение в чистую феноменологию». Уже в названии этой книги звучит вызов: отныне научное детище Гуссерля, феноменология, — это не просто метод, которым можно вести исследования в области логики и оснований математики; феноменология — это еще и «феноменологическая философия», претендующая на статус «универсальной науки о сущем». За эти сто лет феноменология из маргинальной дисциплины, разрабатываемой группой учеников и ближайших последователей Гуссерля, превратилась в одно из самых влиятельных философских направлений XX века. Психотерапия и деконструкция, экзистенциализм и теория искусства, философия науки и религиозная мысль в той или иной степени испытали ее влияние. Изменилась и географическая составляющая феноменологической философии: она перестала быть сугубо немецким философским направлением и превратилась в мировое феноменологическое движение, включающее в себя самые разные национальные школы феноменологии или, точнее, самые разные способы занятия феноменологией. Однако если не брать кратковременный расцвет феноменологии в дореволюционной России, то самой ранней и одновременно самой яркой и самой масштабной формой феноменологии за пределами Германии стала первая волна французской феноменологии, представленная такими ключевыми для французской и мировой мысли XX века фигурами, как Морис Мерло-Понти, Эмманюэль Левинас, Жак Деррида, Поль Рикёр. Очень значимым — и, к сожалению, еще малоизвестным у нас в России — оказался и вклад в развитие феноменологической философии следующего поколения французских феноменологов, в частности Мишеля Анри, Жан-Люка Мариона, Анри Мальдине и Марка Ришира. Однако распространение немецкой феноменологии на французской философской почве представляет собой не столько географическую экспансию — французская феноменология отличается от немецкой и по своему предметному полю, и по своим задачам, — сколько глубочайшую трансформацию самого феноменологического метода.
Для Гуссерля «главнейшим» из методов был метод феноменологической редукции; феноменологический метод в качестве метода феноменологической, то есть «чистой» дескрипции, в качестве метода описания чисто усмотренных структур сознания является производным по отношению к трансцендентальной и эйдетической редукции, которая, согласно Гуссерлю, одна лишь может обеспечить ту область, в которой возможны собственно феноменологические исследования. В свою очередь дескрипция основывается на созерцании, то есть на способности сознания непосред ственно достигать «самой вещи», если она дана сознанию «вживе», «во плоти»; сформулированный в «Идеях I» «принцип всех принципов» объявляет «исходное дающее созерцание» единственным правомочным источником познания.
Французская феноменология при всем разнообразии имеющихся подходов демонстрирует завидное единство в том, что касается критического осмысления гуссерлевского наследия. В первую очередь это относится к вопросу о необходимости и возможности трансцендентального перехода. Во Франции, куда феноменология Гуссерля пришла одновременно с экзистенциальной аналитикой Хайдеггера, феноменология перестает быть сначала трансцендентальной, а потом и эйдетической, не превращаясь в то же время в чистый психологизм. Основным методом феноменологической работы становится не столько редукция, сколько дескрипция субъективных переживаний, обретающая общезначимость не через необходимую принадлежность к области трансцендентальной субъективности, а через переход к истории, которая ретроактивно придает случайному и эмпирическому сущностный и необходимый характер. Унаследованный от Ойгена Финка отказ от отождествления трансцендентального субъекта и исполнителя редукции потребовал от французской феноменологии найти новые формы работы с аффективными переживаниями, отличительной чертой которых оказывается их нередуцируемая фактичность и контин-гентность. Переход от метода эйдетической вариации к дескрипции в среде феноменализации существенным образом сместил границы феноменологического метода: внимание французских феноменологов оказалось обращено не на трансцендентальную субъективность, а на аффицирован-ного собственной историей эмпирического субъекта, который играет роль посредника или связующего звена между феноменологом и сокрытыми от него феноменами.
Интерес к сокрытому, недоступному, неявленному непосредственно связан с постоянным присутствием хайдеггеровской мысли во французском философском пространстве. «Французские» семинары Хайдеггера (доклад в Серизи, семинары в Ле Торе и в Церингене), изначально опубликованные не на немецком, а на французском языке, стали во Франции едва ли не самыми читаемыми текстами Хайдеггера, а «феноменология неявленного» превратилась в знамя французской феноменологии. Только то, что скрыто и скрытым должно остаться, то, что даже потенциально не может быть достигнуто в каких бы то ни было формах ноэтико-ноэматиче-ского соответствия, представляется французским феноменологам достойным изучения и вопрошания. В этом видна та дистанция, которая отделяет французскую феноменологию от Гуссерля: хотя Жерар Гранель и писал, что «основная идея феноменологии для Гуссерля <...> это не-Явление», тем не менее гуссерлевский нефеноменальный феномен недоступен лишь актуально, но потенциально, в пределе, он достижим и постижим. Для пост-хайдеггерианской же феноменологии предметом изучения становится то, что не подлежит феноменализации в имманентности сознания даже потенциально, а значит, и доступ к чему возможен лишь через различные формы опосредования.
Можно заметить, что каким бы существенным ни был методический выигрыш, связанный с расширением границ феноменологии на область «сокрытых» феноменов, ему неизбежно сопутствовал и методический проигрыш: последовательная критика истины высказывания как принадлежащей к опредмечивающему способу отношения с миром приводит к тому, что ничего ни о чем сказать толком становится нельзя; а там, где дедукция и дескрипция запрещены, преимущественными дискурсивными стратегиями становятся метафорическое или даже гиперболическое описание, via negativa и прескрипция. Таковыми они останутся и для многих французских феноменологов-хайдеггерианцев.
Итак, область феноменологического, которая в соответствии с «принципом всех принципов» ограничивалась бы областью созерцаемого или даже предметного, в духе хайдеггеровской критики Гуссерля была провозглашена слишком узкой. От анализа интенциональных структур французская феноменология перешла к анализу особых, «глубоких» (если воспользоваться выражением Р. Бернета и Ж.-Л. Мариона) феноменов, чья реальность превосходит реальность сознания: действительно, лик, след, плоть, жизнь, событие сложно назвать «феноменами» в гуссерлевском смысле этого слова. Они, разумеется, во многом подобны «феноменам» экзистенциальной аналитики Dasein: это некие структуры, которым субъект «всегда уже» принадлежит (или, точнее, к которым субъект обнаруживает себя уже принадлежащим). В то же время «глубокие» феномены французской феноменологии отличаются и от хайдеггеровских экзистенциалов: они не столько онтологичны, сколько меонтологичны или даже акосмич-ны; связанный с ними смысловой слой относится не столько к миру и к жизни в мире, сколько к тому, что данность мира превосходит, а именно к этике, к религии или к эстетическому восприятию, которое описывается в терминах, родственных описанию мистического опыта.
Фактическое введение эффективности как ключевого методического понятия позволило французской феноменологии выйти за пределы опыта — во всяком случае, за пределы опыта в кантовском или гегелевском смысле. Область феноменологической работы оказалась существенно расширена: теперь в нее включено и то, что выходит за рамки собственно опытного познания. Многие французские феноменологи отказываются от понятия опыта, заменяя отягощенное классическими коннотациями слово «опыт» (experience) словом «испытывание, испытание» (epreuve), предполагающим радикальную пассивность субъекта. Из агента (agens) познания субъект превращается в пациента (patiens) — в того, кто претерпевает воздействие чужого взгляда, чужой агрессии, собственных страстей и ощущений. Радость или горе не являются предметом опытного познания, это то, что субъект «испытывает» на себе, что приключается с ним, — но это испытывание включает в себя и реакцию на аффект. Эта терминологическая разница, плохо передаваемая в переводах на русский язык, отражает сущностный характер эффективности как структуры субъективности, включающей в себя как пассивное принятие аффективного стимула, так и ответ на него. Пассивная аффицированность — извне или изнутри — не является всего лишь изнанкой своей или чужой активности; аффицированный субъект, перестав быть агентом, продолжает быть носителем или, точнее, посредником в феноменализации мира, Другого и Бога. Следовательно, ценность аффицированной субъективности, становящейся для французских феноменологов областью феноменологической работы par excellence, заключается не столько в ней самой, сколько в ее роли посредника, а именно «среды феноменализации»: не-данные или же сверх-данные феномены доступны только через тот след (рану, травму, шрам), который они на субъекте оставляют.
Расширение границ феноменологического метода, акцент на «глубоких», исключительных в том или ином смысле феноменах привели к тому, что многие феноменологические исследования ведутся не на «сугубо феноменологической» территории, а за ее пределами: французские феноменологи зачастую обращаются не к методически очищенному и воспроизводимому феноменологическим сообществом опыту, но заимствуют готовые дескрипции опыта у мистики, литературы, живописи, психопатологии. В частности, в последнее время особое внимание стало уделяться опыту безумия, психоза: дескрипции психотического несовпадения себя с самим собой, отчуждения Я от самого себя используются Рудольфом Бернетом, Анри Мальдине и Марком Риширом для описания становления субъекта, состоящего из серии кризисов, включающих в себя как расщепление, так и последующее восстановление самоидентичности самости.
Некоторые современные авторы называют последнюю волну феноменологии «постфеноменологией», но мы предпочитаем написание «(пост) феноменология», чтобы подчеркнуть, что (пост)феноменология не подразумевает отрицание феноменологии, которая всегда существует, выходя за свои собственные границы, превосходя самое себя. Другими словами, (пост)феноменология гораздо ближе к феноменологии, чем постструктурализм к структурализму или постмодернизм к модернизму: пост- в данном случае означает скорее раскрытие новых горизонтов для феноменологического исследования, чем преодоление феноменологии как таковой. Общей для феноменологов нового поколения целью радикализации феноменологического метода (создание нового типа феноменологической редукции, расширение предметной области исследований) служит не столько преодоление Гуссерлева наследия, сколько стремление продолжить его дело. Это интересное философское направление еще недостаточно известно в России. Настоящее издание предлагает читателю семь важных работ, написанных ведущими французскими, бельгийскими, швейцарскими феноменологами, а также комментарии к ним.
Переводы, представленные в данном сборнике, можно условно разделить на три группы. Первую из них объединяет принадлежность их авторов к так называемому «теологическому повороту французской феноменологии»: это «Заметки о смысле» Эмманюэля Левинаса, «Неинтенциональная феноменология» Мишеля Анри и «Насыщенный феномен» Жан-Люка Мариона. Несмотря на серьезные отличия, существующие между философскими взглядами Левинаса, Анри и Мариона (которые отнюдь не сводятся к поверхностным противопоставлениям трансцендентности и имманентности, явленности и сокрытости), всех их объединяет своего рода копер никанский поворот в отношениях между субъектом и феноменом. Уже для Мерло-Понти источник смысла находится не во мне, а в моей связи с миром; конституирование представляет собой не столько смыслонаделение, сколько обмен смыслами. Левинас, а за ним Анри и Марион, двигаясь в том же направлении, интерпретируют интенциональность как своего рода познавательную инициативу, исходящую от субъекта. Преодоление метафизической эгологии возможно только через аскетическое преобразование субъекта, которому следует отказаться от претензии на авторство смысла и привести себя к пассивности.
Вторая группа текстов объединена стремлением раскрыть динамику процессов феноменализации. В эту группу входит одна из самых ярких работ Мориса Мерло-Понти «Сомнения Сезанна», а также статья «О гиперболическом эпохе» Марка Ришира — пожалуй, самого крупного современного франкоязычного феноменолога, чьи исследования, претендующие на радикальное преобразование феноменологии, уже сформировали отдельную школу исследователей. Оба текста представляют собой, если воспользоваться выражением Мерло-Понти, «тщательное изучение кажимостей». Понимая под кажимостями в данном случае не видимость, не иллюзорность явления, а его специфическую явленность, и Мерло-Понти, и Ришир пытаются ухватить и осмыслить момент проявления чего-либо, а именно его «мерцающий» характер, колеблющийся от одной формы к другой и потому ускользающий от классического феноменологического анализа. Тогда как Мерло-Понти намечает связь, которая вырисовывается между неуловимым мерцанием кажимостей и особой чувствительностью к нему, которой обладал Сезанн, Ришир формулирует требования к редукции нового типа, единственной способной выявить колебание феноменальности.
Третья группа текстов посвящена роли кризисных моментов, сопровождающих жизнь субъекта. Речь идет о недавней статье швейцарского феноменолога Рудольфа Бернета «Травмированный субъект», сопоставляющей феноменологический и психоаналитический подходы к травме, а также о программной работе Анри Мальдине «О сверхстрастности», перевод которой знакомит русскоязычного читателя с этим исключительно важным для современной французской философии автором. Отталкиваясь от характерной для психотического состояния замкнутости, затрудняющей усвоение нового, и Бернет, и Мальдине помещают в центр рассмотрения сущностную уязвимость субъекта перед лицом неизведанного. Неустойчивость субъекта, особенно ярко выраженная в душевных расстройствах, свидетельствует о том, что способность открыться непредвиденному относится к фундаментальной структуре человеческого существования.
К переводам прилагается комментарий. Во-первых, каждый перевод снабжен предисловием переводчика, призванным облегчить читателю доступ к этим, достаточно непростым, текстам, а кроме того, мы предлагаем читателю три аналитические статьи, освещающие отдельные моменты в (пост)феноменологической философии. Заключает том обзорная работа
1
Отдельно оговорим принцип, которому мы следовали в составлении примечаний. Примечания переводчика даны арабскими цифрами, а авторские — арабскими цифрами со звездочками, за исключением тех случаев, когда примечание переводчика сопровож нынешнего руководителя парижского Гуссерль-архива Жослена Бенуа, который любезно согласился представить современную франкоязычную феноменологию российскому читателю.
За оказанную поддержку и помощь в получении разрешений на перевод французских текстов мы хотели бы поблагодарить программу Master Erasmus Mundus «Philosophies allemande et franpaise dans 1’espaceeuropeen » — Europhilosophie, а также Группу исследований научной рациональности и знания (ERRAPHIS), особенно ее директора Жан-Кристофа Годдара, профессора Университета Тулузы (Франция), Societe Internationale de Recherche Emmanuel Levinas в лице Давида Ханселя, Жан-Мишеля Саланс-киса и Флоры Бастиани, а также Fonds Michel Henry и его директора Жана Леклерка, профессора Католического университета Лувена (Лувен-ля-Нёв). Мы хотели бы также выразить нашу благодарность лично Жан-Люку Мариону, Рудольфу Бернету, Анри Мальдине и Марку Риширу за любезно предоставленное разрешение перевести их работы.
Эта книга не могла бы появиться на свет без помощи целого ряда наших коллег. Мы выражаем огромную благодарность А.Н. Круглову за многочисленные консультации, а также Е.А. Шестовой за предоставленный доступ к ее неопубликованным переводам с немецкого, Г.В. Вдовиной, Г.М. Дашевскому, Г.Л. Идельсону, А.А. Оскольскому, Т.М. Левиной, А.К. Черноглазову, А.Н. Скоробогатову, Фабио Бруски, Олегу Лебедеву за помощь в разрешении ряда переводческих затруднений, а также за теплые слова поддержки.
Целью нашего проекта было показать как своеобразие французской феноменологии — основной наследницы классической немецкой феноменологии, так и ее разносторонность. Мы далеки от мысли, что такая задача может быть выполнена в рамках одной книги, но надеемся на то, что наша работа облегчит труд других исследователей и даст российскому читателю более полное представление о становлении и современном состоянии французской (пост)феноменологии.
С.А. Шолохова
А.В. Ямпольская
Авторы: Шолохова С.А., Ямпольская А.В.
