Мое отношение к Р. Авенариусу и другим ученым и философам

На некоторые точки соприкосновения излагаемых здесь взглядов со взглядами различных философов и философски мыслящих естествоиспытателей указывалось уже и раньше. Пожелай я дать полный перечень имен, я должен был бы начать со Спиноз ы. Ясно, конечно, что мои исходные пункты несущественно отличаются от таковых Юма. С Коптом я расхожусь в том, что считаю психологические факты, по меныпей мере, столь же важными источниками познания, как и факты физические. Очень близок я также к последователям имманентной философии. Я имею при этом в виду философа Ш у п п е, с сочинениями которого я познакомился в 1902 году. Особенно мне понравился его «Очерк теории познания и логики», весьма богатый идеями и доступный чтению без специального словаря. Я не нашел в этой книге ничего, с чем я охотно не согласился бы, сделав — самое большее — незначительные поправки. Расходимся мы, правда, в понимании Я, но и здесь возможно между нами соглашение. Что касается Р. А в е н а р и у с а, то наше духовное родство так велико, как оно вообще возможно у двух лиц, развивавшихся совершенно различно, работавших в различных областях и друг от друга вполне независимых. Родство это несколько маскируется крупными различиями в форме изложения. Авенариус дает хотя и очень подробное, но тем не менее слишком общее схематическое изложение своих идей, понимание которого затрудняется еще к тому же чуждой, непривычной терминологией. К такому изложению своих идей я не имел ни повода, ни призвания, ни склонности, ни также таланта. Ведь я не философ, а естествоиспытатель. Я стремился лишь к одному: найти верную, ясную философскую точку зрения, которая осветила бы правильные пути в области как психофизиологии, так и физики, — пути, свободные от всякого метафизического тумана. Раз найдена будет такая точка зрения, полагал я, то этим будет достигнуто все. Моя работа тоже основана на долголетних размышлениях, начавшихся в ранней юности, но, тем не менее, она по краткости изложения имеет форму очерка, и я нисколько не буду обижен, если на нее и будут смотреть таким образом. Охотно допускаю, что в моей антипатии к искусственной терминологии я, может быть, впал в противоположную крайность, чем Авенариус. Если его часто совсем не понимали или, во всяком случае, долго не понимали, то меня слишком часто понимали превратно. Один умный критик находит, что к некоторым результатам, к которым я пришел, я не должен (!) был бы придти (он, по-видимому, свободен от труда исследования, ибо он заранее знает, к каким результатам оно долж-н о привести). Далее он меня упрекает в том, что меня трудно правильно понять, ибо я пользуюсь самым обыкновенным языком, вследствие чего ие видна ясно система, к которой я примыкаю. Итак, прежде всего необходимо избрать систему, а затем, не выходя из ее пределов, думать и говорить. Таким образом нашли возможным вычитать у меня общепринятые повседневные взгляды, превращать меня то в идеалиста, то в последователя Б е р к л и, то в материалиста, в чем я себя повинным ие считаю.

Каждый из этих двух способов изложения, выраженный в наиболее крайней своей форме, имеет свои преимущества и свои недостатки. Мало того, это различие в форме изложения оказало даже вредное влияние на взаимное соглашение между мной и Авенариусом. Родственность наших воззрений я заметил очень скоро и высказал свое убеждение в этом в 1883 году в «Механике» и в 1886 году в первом издании настоящей книги. Но при этом я мог сослаться только на небольшое сочинение Авенариус а, которое появилось в 1876 году и с которым я случайно познакомился незадолго до издания своей «Механики». Однородность пашей тенденции мне стала вполне ясной лишь в 1888, 1891 и 1894 гг. из его сочинений: «Критика чистого опыта», «Человеческое понятие о мире» и его статей из области психологии. Но тогда, когда мне было знакомо лишь упомянутое выше маленькое сочинение Авенариуса, несколько гипертрофированная терминология лишила меня удовольствия согласиться с ним во всех отношениях. Было бы, пожалуй, слишком много требовать от человека более или менее пожилого, чтобы, кроме множества языков различных народов, он познакомился еще с языком

«Dcnkcn dor Welt nach dem Princip des klcinstcn Kpaftmaasses», 1876.

отдельной личности. Оставалось таким образом предоставить более молодому поколению использовать работу Авенариуса и сделать ее более доступной. С удовольствием укажу здесь па сочинения Г. Корнелиус а, К. Га у п т м а н н а, И. Петцольда, раскрывших сущность идей Авенариуса и развившись их далее. Признал и со своей стороны родственность наших воззрений Авенариус, высказавшись по этому поводу в своих сочинениях, появившихся с 1888 до 1895 года. Но, судя по его отзывам более позднего происхождения, — отзывам, о которых я узнал от третьих лиц, — убеждение в более глубоком согласии наших идей развивалось и у него лишь постепенно. Лично яс Авенариусом никогда не был знаком. Несмотря па несомненное старание ослабить память об Авенариусе, работы его становятся известными все в более и более широких кругах.

Перейду теперь к изложению тех точек соприкосновения наших взглядов, которые я считаю важными. На экономию мышления, па экономическое изображение фактов, как существенную задачу науки, я впервые указал в 1871 и 1872 гг. и ту же мысль развил далее в 1882 и 1883 гг. Эта точка зрения, как я указывал в другом месте, содержит в себе и предполагает мысль Кирхгофа о «полном простом описании» (1874). Она не нова, а восходит до Адама Смита, а, по мнению Ф о л ь к м а п а, начатки ее можно проследить и у более ранних ученых, вплоть до Н ь ю т о н а. И эту же точку зрения мы находим очень разработанной у Авенариуса, но изложенной несколько туманно (1876).

Изложенное здесь воззрение тотчас же получает широкую основу, освещается с новых сторон, если, следуя теории Дарвина, рассматривать всю психическую жизнь, включая и пауку, как явление биологическое, если применить к этому воззрению представления Дарвина о борьбе за существование, о развитии и подборе. Воззрение это неразрывно связано с допущением, что все психическое определяется физически. В своей «Критике чистого опыта» Авенариус пытается показать, что все явления теоретического и практического характера определяются изменениями в центральной нервной системе. При этом он исходит только из очень общего предположения, что не только как целое, но и в отдельных своих частях центральный орган стремится к сохранению, обнаруживает тенденцию удержать свое состояние равновесия. Предположение это очень хорошо согласуется с представлениями Геринга о том, что происходит в живой субстанции. Этими взглядами Авенариус очень близок современному позитивному исследованию и специально физиологическому. Такого же рода воззрения высказывал в своих работах и я. Высказывал я их хотя кратко, но вполне определенно еще с 1863 года, а в 1883 году изложил их более пространно, хотя и не развил, правда, в полную систему, подобно Авенариусу.

Наибольшее же значение я придаю согласию нашему во взгляде на отношение физического к психическому. В этом пункте я вижу центр тяжести. В этом нашем согласии меня убедили собственно лишь его статьи по вопросам психологическим. Чтобы вполне в этом убедиться, я обратился с вопросом насчет этого к господину д-ру Рудольфу Влассаку, который, оставаясь много лет в общении с Ав е н а р иу-сом, должен был быть хорошо знаком с его точкой зрения. Я получил от него следующий ответ:

«Понимание отношения “физического” к “психическому” у Авенариуса иу Маха одно и то же. Оба они приходят к тому результату, что различие между физическим и психическим дано лишь в различных соотношениях зависимости, составляющих, с одной стороны, объект физики, в самом широком смысле этого слова, а с другой — объект психологии. Если я исследую зависимость элемента А окружающей среды от другого ее элемента В, я занимаюсь физикой; если же я исследую, насколько изменяется А от изменения органов чувств или центральной нервной системы живого существа, я занимаюсь психологией. Ввиду этого Авенариус предложил совершенно изгнать термины “физический” и “психический”, а говорить только о физических и психологических зависимостях (“Bemerkungen”, “Vierteljahrsschr.”, XIX, стр. 18). У Маха проводится то же воззрение, но не показана неправильность прежнего понимания психического, а следовательно, и задачи психологии».

«Задача эта разрешается вскрытием “и н т р о е к ц и и”, т. е. формально-логической ошибки, лежащей в основе последней. Авенариус исходит из той мысли, что началом всякой философии является наивный реализм, “естественное мировоззрение”. В пределах этого естественного мировоззрения может произойти относительное отграничение комплекса “Я” от комплекса “окружающая среда”, “мир тел”, не приводя к “дуализму” “тела” и “души”, ибо с точки зрения наивного реализма составные части, принадлежащие к “Я”, к собственному телу, вполне могут быть сравнены с составными частями окружающей среды. Даже тогда, когда первоначальное ориентирование доходит до образования понятий субстанции (Mach, “Analyse”, стр. 4), то этим и е дано полное существенное различие между телом и душой. Настоящее же раздвоение мира, понимаемого первоначально — наивно-реалистически — единым и цельным, происходит по Авенариусу при толковании высказываний других людей. Покуда я говорю, что дерево существует не только для меня, а высказывания другого человека заставляют меня допустить, что оно существует для него таким же образом, как и для меня, я никоим образом не выхожу за пределы с формально-логической стороны допустимой аналогии между мной и другим человеком. Но я выхожу за эти пределы, когда говорю, что дерево существует в другом человеке как “образ”, “ощущение”, “представление”, когда я дерево в и о ш у, и н т р о е ц и р у ю, ибо в этом случае я для другого человека принимаю нечто, чего я никоим образом не нахожу в своем собственном опыте; в последнем элементы окружающей меня среды мне всегда даны только в определенных пространственных отношениях к моему телу, но никогда в моем сознании, или т. п. Так как при иитроекции мы выходим за пределы опыта, то каждая попытка привести ее в согласие с фактами опыта должна стать неисчерпаемым источником мнимых проблем. Всего яснее это доказывают те различные формы, которые она принимала в истории философии. Самую грубую и простую форму ее мы находим в древнейших и наиболее примитивных теориях восприятий: в них от предметов отделялись копии, которые проникали внутрь тела. В той мере, как начинают понимать, что элементы окружающей среды внутри тела бывают не такими, какими они бывают вне его, они должны, очутившись внутри тела, стать чем-то по существу отличным от окружающей среды. В истолковании иитроекции, в попытке привести ее в согласие с опытом, имеющим свой источник в комплексе, который мы называем окружающей средой, — вот в чем лежит корень дуализма».

«Может остаться открытым вопрос, все ли мотивы иитроекции Авенариус оценил правильно. Согласно его объяснениям, интроекция всегда бывает связана с объяснением “восприятий” другого человека. На это можно, конечно, возразить следующее: тот факт, что один и тот же элемент окружающей среды дан один раз в качестве чувственной “вещи”, а в другой раз — как “воспоминание”, может быть достаточным мотивом для того, чтобы принять двойственное существование этого элемента — один раз “материально” в окружающей нас среде и другой раз в моем “сознании”, в моей “душе”. Тогда необходимо еще, по-видимому, обсудить, не может ли также быть самостоятельным мотивом дуализма опыт сновидений, первобытной культуры. Авенариус изображает, правда, интроекцию как предпосылку дуалистического истолкования такого опыта, ио он не приводит достаточно убедительных доводов в пользу такого взгляда. Нельзя, однако, видеть корня дуализма в доисторическом анимизме, если под последним подразумевать

Он и является (по Тэйлору) одним из наиболее сильных мотивов. Мах.

исключительно то допущение, что все безжизненные составные части окружающего нас мира — такие же существа, как мы сами. И в пределах естественного мировоззрения может, покуда этому пе помешают более глубокие физиологические соображения, возникнуть допущение, что для дерева, например, в том же смысле существуют элементы окружающей среды, в котором они существуют для человека. Иначе говоря, всякий, исходящий из точки зрения на психическое Маха и Авенариуса, мог бы, не будь у него никаких физиологических познаний, допустить, что дерево или камень осязают и видят окружающие их предметы. И допусти он это, он все же не был бы еще дуалистом. Он становится таковым лишь тогда, когда для объяснения этого осязания и зрения дерева или камня он принимает, что осязаемые и видимые деревом и камнем элементы окружающей среды существуют еще как их “ощущения”, как их “сознание”. Только тогда мир раздваивается, распадаясь на мир духовный и мир тел».

«Раскрытием недопустимости иптроекции достигаются две цели. Во-первых, вносится известный свет в область теории познания. Оказываются мнимыми проблемами все те проблемы, которые ставят вопрос об отношении наших “ощущений”, “представлений”, “содержаний сознания” к “материальным вещам”, образами, знаками и т.д. которых вышеупомянутые продукты иптроекции должны быть. Мнимыми проблемами оказываются проблемы проекции в теориях пространства, вынесение наружу пространственных ощущений и т.д.»

«Во-вторых, исключение иптроекции означает, что другой психологии, кроме физиологической, быть не может. Раз стало ясным, что “содержания сознания”, “психические процессы”, происходящие вместе с изменениями нервной системы, представляют собой не что иное, как элементы окружающей среды, которые я вношу в другого человека, а в конце концов и в самого себя, то в нервной системе я не могу искать ничего, кроме физиологических процессов. Тогда отпадает всякая специальная психическая причинность, отпадают все вопросы о том, совместимо ли с принципом сохранения энергии вторжение психических сил в физиологические процессы, происходящие в мозге».

Я нс могу нс высказать здесь своего изумления по поводу того, что принцип энергии столь часто подвергается обсуждению, как только заходит речь о существовании особого психического фактора. Постоянство энергии ограничивает ход физических процессов, но оно далеко не вполне однозначно определяет его. Осуществление принципа сохранения энергии во всех физиологических случаях доказывает только то, что душа нс истрачивает и нс производит

«Когда говорят, что “представления продолжают жить, не оставаясь в сознании” (Mach, «Warmelehre», стр. 441), то такое выражение, строго говоря, допустимо только как сокращенное выражение для определенных процессов в центральной нервной системе — выражение, которое при всем том сильно напоминает дуалистические представления».

Что касается до отличий точки зрения Авенариуса от моей, то они могут быть сведены к легко заметным основаниям. Во-первых, я вовсе не намеревался представить полное развитие принятой мною точки зрения из предшествующих фаз мировоззрения. Во-вторых, точка зрения Авенариуса исходит из реалистической фазы, а моя — из идеалистической (см. стр. 69, прим. 21), каковую я в действительности пережил в моей ранней юности. Я мог бы, пожалуй, говорить об устранении экстраекции (см. стр. 53, 56-63, 68-71, 71-78). В-третьих, пет никакой необходимости до достижения новой точки зрения приписывать столь важное значение показаниям другого человека и интроекции в указанном выше отрицательном смысле, а в таком случае не оказывается надобности в исключении этой последней. До новой точки зрения мог бы дойти и одинокий мыслитель, по, конечно, и он мог бы оказаться перед необходимостью, как это замечает Вл ас с а к, преодолевать дуалистические тенденции. Но раз достигнута эта точка зрения, раз мы усмотрели самое существенное в разнородной зависимости элементов, то вопрос о том, была ли исходная фаза реалистической или и д е а л и с т и ч е с к о й, не имеет большого значения, чем перемена основных переменных в уравнениях математика или физика.

В выводах Авенариуса, а следовательно и в моих, содержится на мой взгляд почти только само собой разумеющееся, — само собой разумеющееся, по крайней мере, для всякого, который, как выра-

работы. Тем не менее, она могла бы еще оказывать свое влияние. В вопросе об этом философа принцип энергии оценивается большею частью неправильно и ответ смущенного физика нс имеет никакого смысла по отношению к этому случаю, далекому от его мышления. См. реферат о дискуссии по этому вопросу у Ге ф лера («Psychologic», стр. 58 и след.). Даже независимо от изложенных выше соображений я вижу в допущении особого психического фактора только неудачные, неудобные, затрудняющие исследование, ненужные и невероятные предположения. Мах.

жается Тейлор, освободился от гнета «пережитков дикой философии». Но прочное здание науки всегда покоилось на таких элементах, о которых можно было сказать, что они сами собой разумеются. В сближении путей различных философских мыслителей, но в особенности в близком соприкосновении общефилософских и позитивно-научных соображений я вижу благоприятное предзнаменование для взаимного сближения различных наук.