Глава первая “Читателя найду в потомстве я”
Образ поэта. Символический смысл фамилии. Общая характеристика творчества. Оценки современников и потомков.
Боратынский — загадка. Загадочна его судьба в русской литературе: ранняя слава, затем забвение, затем снова слава, снова забвение и снова слава. Во многом загадочны его жизнь, его стихи, даже его портреты: из десятка известных все непохожи друг на друга, все представляют разного Боратынского. Лишь рисунок Пушкина, как отметила Т.Г. Цявловская, как бы объединил главные черты, разбросанные по разным портретам: «Высокий откинутый лоб, нос с легкой горбинкой, продолжающей линию лба, крупные полураскрытые губы, особенная форма головы с выдающимся рельефом затылка, вьющиеся волосы... широко раскрытые глаза... все это черты, которые мы видим на разных портретах Боратынского, кажутся собранными в фокусе в прекрасном, смелом наброске Пушкина... В рисунке передано то неуловимое, что выразил в своем литературном портрете Ксенофонт Полевой, — “как бы сквозь туман, горящий тихим пламенем взор, придававший ему нечто привлекательное и мечтательное”»1.
Не менее необычно происхождение и значение фамилии Боратынского: от замка Боратынь, что значит “Божья оборона”2.
Почти на заре творчества Боратынского П.А. Плетнев в статье 1824 года написал: “Меж тем, как мы воображали, что язык чувств уже не может у нас сделать новых опытов в своем искусстве, явился такой поэт, который разрушил нашу уверенность. Я говорю о Боратынском. В элегическом роде он идет новою, своею дорогою. Соединяя в стихах своих истину чувств с удивительной точностью мыслей, он показал опыты прямо классической поэзии”. Автор отмечает особую “правильность и прелесть языка, ход мыслей и силу движений сердца. Нет слова, нет оборота, нет картины, где бы вы не чувствовали ума и вдохновения... Все он постигнул и все выразил...”3. Здесь схвачена самая суть творчества поэта.
Первая и главная мысль о поэзии Боратынского есть та, что это высочайшая эстетическая ценность, а не какой-то фило-софский трактат, нс какая-то особая “поэзия мысли”. Всякая великая поэзия по самой своей сути философична, будь то "Я помню чудное мгновенье", “Я пришел к тебе с приветом" или “Уноси мое сердце в звенящую даль”. И величие Боратынского прежде всего в том, что это гениальный лирик, создавший неподражаемые, величайшие эстетические ценности. И если в 1829 году профессор В. Плаксин всерьез задавался вопросом о том, кто выше — Боратынский или Пушкин, в 60-е годы нашего века некие “интеллектуалы", по сути, вновь пытались поставить тот же вопрос, совершенно необоснованно разделив всю поэзию на “поэзию мысли” и “поэзию чувства”. Но разве может быть бесчувственная поэзия, если она хочет быть подлинной поэзией?! Что же касается вопроса о месте Боратынского в иерархии эстетических ценностей, то прав В.В. Кожинов, тридцать лет назад сказавший, что имя Боратынского скоро будет стоять рядом с самыми великими именами (вспомним и диалог из фильма “Доживем до понедельника" о том, что Боратынского “уже перевели в первостепенные” поэты).
Поэзию Боратынского высоко оценили уже его современники — Пушкин, И. Киреевский, П. Плетнев... Затем свое двусмысленное слово сказал Белинский: с одной стороны, он назвал Боратынского первостепенным поэтом Пушкинской эпохи, с другой (какое противоречие!) — совершенно отказал ему в художественности. В статье “О стихотворениях Боратынского" (“Телескоп”, 1835) Белинский писал: “Г-н Боратынский поэт ли?.. Несколько раз перечитывал я стихотворения г. Боратынского и вполне убедился, что поэзия только изредка и слабыми искорками блестит в них. Основной и главный элемент их составляет ум... почти всегда слегка скользящий... рассыпающийся каламбурами и блещущий остротами”. За это критик называет музу Боратынского “светской, пар кетной" и находит у него “два-три поэтических стиха, вылившихся из сердца"... К сожалению, ошибочные оценки Белинского приобретали характер догм и дожили почти до наших дней.
В 1844 году в журнале “Отечественные записки" появилась обширная статья А. Галахова (под псевдонимом “Сто-один"), в которой основной упор был сделан на анализ философского начала в творчестве поэта, на его мировоззрение. Если Белинский отказывал Боратынскому в художественном начале и не оценил философский смысл его поэзии, то А. Галахов, обходя вопрос об эстетической ценности поэзии Боратынского, провозглашает поэ та выдающимся мыслителем, глубоко познавшим самого себя, природу человека и его место в мире.
В том же году уже упомянутый нами один из ближайших друзей Пушкина, всю свою жизнь хранивший культ личности и творчества Пушкина (что немаловажно знать, читая его оценки поэзии Боратынского), профессор Петербургского университета Петр Александрович Плетнев скажет: “Боратынский — писатель, в котором глубокая истина идеи всегда равна простоте и точности выражения”, то есть художник слова, который открыл “столько новых воззрений на жизнь, новых картин... Стих его врезывается в память как оконченный образ мысли”. Это перекликается с позднейшими оценками творчества поэта. В.В. Кожинов в книге “Как пишут стихи” подчеркивает, что Боратынский прежде всего подлинный поэт: «Существует в самом деле философская поэзия, к которой принадлежат, например, поэмы древнеримского мыслителя Лукреция “О природе вещей” или некоторые вещи Ломоносова, Радищева, Вл. Соловьева. В этих произведениях в стихотворной форме выражены философские взгляды авторов, и такие поэмы и стихи занимают промежуточное место между собственно поэтическими творениями и трактатами по философии.
Между тем стихи Боратынского — это полноценные и самостоятельные явления поэзии, искусства слова. “Философскими” их нередко называют потому, что переживания, легшие в основу этих стихов, связаны с глубокими и всеобъемлющими размышлениями о человеке и мире. Но эти переживания предстают, что и всегда бывает в подлинной поэзии, как живое бытие, как пронизанная смыслом художественная форма... Стихи Боратынского, как и должно быть поэзии, не просто выражают некие мысли, но развертывают перед нами самую жизнь мысли»*’.
Эта “жизнь мысли”, конечно же, не затмевает и не побеждает в Боратынском, в лучших его стихах, “живую жизнь”, жизнь души и сердца. Поэтому следующее интересное наблюдение В.В. Кожинова можно отнести не ко всему творчеству поэта: «У Боратынского мысль является, так сказать, в своей собственной форме; его лирика во многом предстает как поэтическое бытие размышления “в чистом виде”. И стих опредмечивает, развертывает перед нами движение мысли... это не выражение мысли, а воссоздание самого процесса размышления»5.
Такие стихотворения составляют одну из весомых частей творческого наследия Боратынского: именно они прочно закрепи ли за ним довольно неточное определение “поэт мысли”. Но есть и другие, в которых и жизненная полнота, и победа “земной жизни** над мыслью; вспомним хотя бы “Финляндию”, “Родину”, “Водопад”, “Стансы”, “Пироскаф” или такие строки из стихотворения “На смерть Гете”:
С природой одною он жизнью дышал:
Ручья разумел лепетанье,
И говор древесных листов понимал, И чувствовал трав прозябанье;
Была ему звездная книга ясна, И с ним говорила морская волна.
Строки эти можно отнести и к самому Боратынскому: вспомним такое стихотворение, как “Весна, весна! как воздух чист!..” — одно из самых ярких во всей русской поэзии выражений полноты бытия, красоты русской природы, земного и духовного всеединства...
Во второй половине XIX века на первый план вышла реали стическая проза. И в своем творчестве русские романисты использовали достижения русской романтической поэзии, в частности диалогичность и даже полифонизм русских поэтов от Боратынского до Тютчева; знаменитое определение железный век, наложившееся на тему железной дороги в “Анне Карениной”; многозначные, символические образы дуба, свечи и т.п. в романах Л. Толстого. Но главное Боратынский в своем творчестве глубоко осмыслил многие будущие темы Достоевского и Толстого...
Поэзия Боратынского в этот период вроде бы почти забыта. Хотя и тогда находились люди, должным образом оценивавшие его творчество. В 1883 году в журнале “Русский Архив” появилась статья И. Ханенко, где имя Боратынского ставилось рядом с Пушкиным. Боратынский —г поэт-мыслитель, по мнению автора, предугадал эпоху всеобщего меркантилизма, ту эпоху, когда один из корифеев молодого поколения провозгласит, что сапоги выше Шекспира. Напрасно, считает автор статьи, Боратынский думал, что поэзия исчезнет: поэзия — один из элементов души человеческой; она может умолкнуть на время, но возрождается снова6.
В конце XIX века о Боратынском вспоминали лишь “для полноты коллекции”, как это сделал автор “Критико-библиографического словаря русских писателей и ученых” (Спб., 1891) С.А. Венгеров: Боратынский “не есть один из тех орлов духа, которые не сморгнув могут взглянуть солнцу истины прямо в лицо”. Поразительная глухота! А. Блок сказал по сходному поводу: “Педант о поэте” (так называлась поистине разгромная рецензия Блока на книгу профессора Н. Котляревского о Лермонтове).
На рубеже XX века поэзия Боратынского возникает как бы из небытия. Новые русские романтики — символисты — не могли пройти мимо этого поэта. Особенное внимание уделяет Боратынскому В. Брюсов. Интересные наблюдения высказал современник Брюсова Юрий Айхенвальд. Для него Боратынский прежде всего поэт, художник, предметом лирики которого стала мысль. Боратынский отдался мысли, но через это не стал рассудочен. Боратынский, по мнению автора, считает мысль родной стихией всех поэтов. Действительно, всякий большой поэт всегда и мыслитель, философ жизни. А лирика, по выражению М.М. Пришвина, есть “скрытый эпос”, всегда пронизанный глубокой философией — философией жизни, истории, личности, народа...
? ф ?
Мы не ставили своей целью обзор всех интересных работ о Боратынском; наша цель — дать общую характеристику его творчества, познать дух его поэзии. Загадку Боратынского, сокровенную суть его произведений можно разгадывать бесконечно — такова судьба любого подлинного поэта, что к нему можно обращаться великое множество раз, открывая что-то новое и близкое своему времени.
Среди работ о Боратынском последних лет можно назвать обширную монографию норвежского литературоведа Гейра Хетсо “Е.А. Баратынский. Жизнь и творчество" (Осло-Берген, 1973), а также книгу Евгения Лебедева “Тризна. Книга о Боратынском” (М., 1985). Наконец, в 1998 году вышла фундаментальная “Летопись жизни и творчества Е.А. Боратынского", составленная А.М. Песковым.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Становление гения
