Роль расизма
См. выше, с. 87—90.
не столько благодаря изменениям законодательства, сколько в силу попустительства судов и полиции. Общественное мнение поддерживало притязания профсоюзов. Оно одобряло стачки и клеймило штрейкбрехеров как предателей и негодяев, одобряло акты насилия профсоюзов в отношении противящихся их требованиям предпринимателей и штрейкбрехеров и решительно осуждало действия властей, пытавшихся защитить последних. Человек, пытавшийся противиться профсоюзу, оказывался практически вне закона, и государство не могло его защитить. Утвердилось прочное убеждение, что профсоюзы имеют полное право прибегать к принуждению и насилию.
Такое невмешательство государства меньше бросалось в глаза в англосаксонских странах, где обычай всегда предоставлял больший простор для выражения личного недовольства, чем в Пруссии и в других частях Германии, где всемогущая полиция привыкла вмешиваться во все сферы жизни. Горе любому, кого в королевстве Гогенцоллернов находили виновным в малейшем нарушении одного из бесчисленных декретов и «verboten!»[83]. Полиция вмешивалась незамедлительно, и суд тут же выносил драконовский приговор. Лишь к трем видам правонарушений отношение было снисходительным. Дуэли были запрещены законом, но при этом на практике они были фактически разрешены офицерам, студентам университетов и другим представителям этого социального слоя. Кроме того, полиция сквозь пальцы смотрела на буйства и безобразия, сопровождавшие традиционные пирушки студенческих клубов. Однако значительно важнее было невмешательство государства, когда закон нарушали забастовщики. К насилию со стороны бастующих власти были в определенных пределах терпимы.
Насилие, по своей природе, стремится к выходу за пределы, в рамках которых к нему относятся терпимо и считают легитимным. Даже при наилучшей дисциплине полицейский может нанести удар более сильный, чем требуют обстоятельства, а тюремные надсмотрщики — жестоко обращаться с заключенными. Только совершенно оторванные от реальности педанты способны впасть в иллюзию, что можно заставить солдат в пылу сражения всегда соблюдать правила ведения войны. Даже если бы область терпимого насилия со стороны профсоюзов была очерчена намного строже, все равно имели бы место действия, выходящие за отведенные рамки. Попытки установить границы этих особых привилегий постоянно порождали конфликты между силами правопорядка и забастовщиками. А поскольку властям время от времени все-таки приходилось вмешиваться, иногда даже с применением оружия, возникла иллюзия, что правительство действует в интересах работодателей. По этой причине от внимания публики ускользнул тот факт, что личная и имущественная безопасность работодателей и штрейкбрехеров в значительной степени отданы на милость забастовщиков. В условиях забастовки противники профсоюза оказывались в известных пределах беззащитными. Таким образом, профсоюзы, по существу, превратились в государственное ведомство, уполномоченное на применение насилия для достижения своих целей, как позднее было с бандами погромщиков в царской России и с отрядами штурмовиков в нацистской Германии.
Привилегии, дарованные правительством Германии профсоюзам, оказали огромное влияние на судьбу страны. Успешные забастовки стали возможны, начиная с 1870-х годов. Правда, в Пруссии забастовки случались и прежде. Но в то время условия были иными. Тогда предпринимателям трудно было найти штрейкбрехеров, поскольку производства размещались в небольших городах, а неразвитость транспорта, законы, ограничивавшие свободу передвижения внутри страны, и недостаток информации о состоянии рынка труда в других районах препятствовали привлечению рабочих из отдаленных мест. Когда обстоятельства изменились, успех забастовкам могло принести только применение угроз и насилия.
Имперское правительство никогда всерьез не собиралось отказываться от политики покровительства по отношению к профсоюзам. В 1899 г., делая вид, что уступает требованиям работодателей и не охваченных профсоюзами рабочих, правительство внесло в рейхстаг законопроект о защите тех, кто не участвует в забастовке. Это был просто обман. Желающие работать оказывались беззащитными не из-за пробелов или несовершенства уголовного кодекса, а вследствие сознательного неисполнения соответствующих законов полицией и другими властными структурами. Ни законы, ни приговоры судов не имели в этом вопросе никакого реального значения. Поскольку полиция не вмешивалась, а прокуроры не возбуждали дел по факту нарушения законов, у судов не было возможности принять решение. В суд дела попадали только в тех случаях, когда забастовщики выходили из границ, установленных полицией. И правительство не собиралось менять это положение дел. У него явно не было желания добиваться от парламента принятия этого закона, и парламент его отверг. Действуй правительство серьезно и решительно, парламент отнесся бы к законопроекту иначе. Правительство Германии прекрасно знало, как сделать рейхстаг покладистым.
Самым поразительным фактом современной немецкой истории было то, что имперское правительство фактически вошло в союз и политическое сотрудничество со всеми группами, враждебными капитализму, свободе торговли и нестесненной рыночной экономике. Воинственные Го-генцоллерны для борьбы с «буржуазным» либерализмом и «плутократическим» парламентаризмом вступили в союз с рабочим движением, крестьянством и мелким бизнесом. Целью была замена того, что они называли системой несправедливой эксплуатации, системой государственного регулирования экономики, а в дальнейшем всесторонним национальным планированием.
Идеологические и теоретические основы этой системы были заложены катедер-социалистами, т.е. группой профессоров, монополизировавших факультеты общественных наук в немецких университетах. Эти люди, придерживавшиеся практически тех же принципов, что и позднее британские фабианцы и американские институционалисты[84], действовали, по сути дела, как «мозговой трест» правительства. Саму систему ее сторонники называли Sozialpolitik или das so-ziale Konigtum der Hohenzollern[85]. Ни одно из выражений не удается перевести дословно. Возможно, лучше всего их перевести как Новый курс[86], потому как основные черты — трудовое законодательство, социальное страхование, стремление поднять цены на продукцию сельского хозяйства, поддержка кооперативов, симпатии к профсоюзному движению, высокие налоги для корпораций — соответствуют американской политике, начатой в 1933 г.[1]
Первые мероприятия новой политики начали осуществляться с конца 1870-х годов, а 17 ноября 1881 г. правительство торжественно сообщило об этом стране. Бисмарк стремился перещеголять социал-демократов в заботе об интересах трудящихся. Старомодные аристократические наклонности подтолкнули его к безнадежной борьбе против вождей социал-демократов. Преемники Бисмарка приняли законы против социалистов187', но продолжали неуклонно проводить в жизнь их Sozialpolitik. Уже в 1889 г. Сидни Вебб мог сказать о британской политике: «Теперь можно вполне определенно утверждать, что философия современного социализма заключается в осознанном и четком проведении принципов организации общества, которые уже в значительной степени приняты на бессознательном уровне. Экономическая история нашего столетия представляет собой летопись почти непрерывного продвижения к социализму». Однако в те годы немецкая Sozialpolitik была далеко впереди тогдашнего британского реформизма.
Немецкие катедер-социалисты гордились социальным прогрессом своей страны. Они похвалялись тем, что Германия держит первенство в прорабочей политике. От их внимания ускользнуло то обстоятельство, что Германии удалось затмить Великобританию в вопросах социального законодательства и в развитии профсоюзного движения только потому, что ее протекционистские тарифы и картели подняли внутренние цены выше мирового уровня, тогда как Англия
все еще придерживалась политики свободы торговли. Реальная заработная плата в Германии росла не быстрее, чем производительность труда. Не правительственная Sozialpolitik и не профсоюзная деятельность, а развитие капиталистических предприятий обеспечили повышение общего уровня жизни. В том, что предприниматели совершенствовали методы производства и насыщали рынок все более качественными товарами, нет ни малейшей заслуги правительства или профсоюзов. Немецкий рабочий мог потреблять больше, чем его дед и отец, потому что благодаря новым методам производства его труд стал более эффективным и создавал больше более качественных товаров. Но в глазах профессоров сокращение смертности и рост потребления на душу населения были доказательством превосходства системы Гогенцоллер-нов. Они приписывали рост экспорта тому, что Германия стала одной из наиболее могущественных держав, и ее имперские сухопутные и военно-морские силы приводят в трепет все другие народы. В общественном мнении засело убеждение, что не будь государственного вмешательства, положение рабочих было бы не лучше, чем 50 или 100 лет назад. Рабочие, разумеется, предпочитали считать, что правительство действует слишком медленно, и что его прорабочая политика могла бы проводиться энергичнее. В каждой новой мере правительства они видели лишь стимул требовать еще больше. Причем, критикуя правительство за медлительность, они не порицали и действия социал-демократической фракции в рейхстаге, которая голосовала против всех выдвинутых правительством и поддерживаемых «буржуазными» парламентариями законопроектов. Рабочие были согласны и с социал-демократами, которые каждый новый акт прорабочей политики называли открытым обманом трудящихся буржуазией, и с назначенными правительством профессорами, которые те же самые действия правительства восхваляли как самое благотворное достижение немецкой культуры. Рабочие были в восторге от непрерывного роста уровня жизни, который они ставили в заслугу не капитализму, а деятельности профсоюзов и правительства. Они не пытались бунтовать. Им нравилась революционная фразеология социал-демократов, потому что она пугала капиталистов. Но при этом их восхищали слава и блеск рейха. Рабочие были лояльными гражданами рейха, лояльной оппозицией Его Величества. Преданность была настолько твердой и непоколебимой, что даже выдержала испытание законами против социал-демократов. Эти законы были лишь звеном в длинной цепи грубых промахов, совершенных Бисмарком во внутренней политике. Подобно Меттерниху, Бисмарк был совершенно убежден, что полиция в состоянии справиться с любыми идеями. Результаты оказались обратными ожидаемым. Социал-демократы вышли из этих испытаний не менее воодушевленными, чем в 1870-х партия центра и католическая церковь из большой антикатолической кампании Kulturkampf88]. За 12 лет действия законов против социалистов (1878—1890) число голосов, отдаваемых за социалистов, значительно выросло. Законы повредили только тем социалистам, которые принимали активное участие в политике. Они никак не затронули профсоюзы и всех тех, кто голосовал за социалистов. Именно в эти годы прорабочая политика правительства зашла особенно далеко; правительство стремилось превзойти социалистов. Государство теребило вождей партии, но для рабочих это не было причиной плохо относиться к государству
1
В счастливые 1880-е годы было принято говорить о «преследованиях». Но по сравнению с тем, как впоследствии поступали с оппонентами большевики и нацисты, эти преследования были мелкими неприятностями.
Безоговорочная верность пролетариев сделала армию послушным инструментом руководства. Либерализм пошатнул основания прусского абсолютизма. В дни его верховенства король и его помощники не могли целиком положиться на армию; они знали, что ее нельзя использовать против внутреннего врага или для неприкрыто агрессивной войны. Социализм и интервенционизм, кайзеровский Новый курс восстановили преданность вооруженных сил; теперь их можно было использовать для решения любых задач. Это прекрасно понимали государственные деятели и профессора, ответственные за новое направление политики. Именно для достижения этой цели они поддерживали переход к Sozialpolitik и требовали ее усиления. Армейские офицеры знали, что могут полностью положиться на ставших солдатами членов социал-демократической партии. Таким образом, офицеры не согласились с презрительным отношением кайзера к социал-демократам, так же как еще раньше они не одобрили меры Бисмарка против них (и против католиков). Они терпеть не могли дерзких выступлений социалистических депутатов в парламенте, но доверяли социал-демократам-солдатам. Они и сами не меньше любого рабочего ненавидели богатых предпринимателей. В период антисоциалистической кампании в 1889 г. это открыто признал их лирический рупор Детлев фон Лилиен-крон. Юнкеров и офицеров втянула в союз с трудовым народом смертельная ненависть, цементирующая самые прочные союзы. Когда социал-демократы маршировали по проспектам, офицеры — совершенно открыто — с улыбкой комментировали проход демонстраций: «Мы сами научили этих парней ходить строем; когда придет день мобилизации, они под нашим руководством выполнят любые задачи». Последующие события показали обоснованность этих расчетов.
- 3 августа 1914 г. рейхсканцлер Бетман-Гольвег собрал у себя руководителей всех парламентских партий. Товарищ Шейдеманн сообщает: «Канцлер пожал руку каждому из нас. Мне казалось, что он пожал мою руку как-то особенно
- 1
См. его письмо от 17 сентября 1889 г., опубликованное в Deutsche Rundschau, XXI (Berlin, 1910).
твердо и долго, и когда он затем спросил: “Как ваши дела, г-н Шейдеманн?”, я чувствовал, что он подразумевает: “Ладно, надеюсь, теперь наши традиционные пререкания на время закончены”». Так оценивал ситуацию вождь великой партии после полувекового противостояния властям. Не историческая борьба классово сознательного пролетариата против эксплуататоров и жаждущих войны империалистов, как принято было говорить на партийных митингах, а всего лишь пререкания, которые можно прекратить дружеским рукопожатием.
4. Положение социал-демократов В КАСТОВОЙ СИСТЕМЕ ГЕРМАНИИ
Капитализм улучшил социально-экономическое положение наемных работников. Число занятых в немецкой промышленности с каждым годом росло. И одновременно с этим повышался уровень жизни и доходов трудящихся. Рабочие были более или менее довольны. Разумеется, они завидовали богатству тех, кто принадлежал к верхушке среднего класса (но не князьям и аристократам), и мечтали получать больше. Но, вспоминая о том, как жили их родители, и каково им самим приходилось в детстве, им ничего не оставалось делать, как признать, что жизнь не столь уж плоха. Германия процветала, и трудящиеся участвовали в этом процветании.
В Германии еще оставалось много нищеты. Да и вряд ли могло быть иначе в стране, где общественное мнение, правительство и почти все политические партии главным своим делом считали создание всяческих препятствий на пути капитализма. Уровень жизни был слишком низок в восточных сельскохозяйственных районах, в угледобывающих районах и в некоторых отраслях промышленности, которые не сумели приспособиться к новым условиям. Однако рабочих других отраслей судьба их менее удачливых собратьев по классу ничуть не тревожила. Концепция классовой солидарности была одним из марксистских мифов.
1
Scheidemann, Der Zusammenbruch (Berlin, 1921), p. 9.
Мизес Л. фон. Всемогущее правительство
Но было одно, что досаждало самым благополучным рабочим именно потому, что они были благополучны. Будучи наемными работниками, они не занимали никакого определенного положения в немецком обществе. В традиционной кастовой системе для них не было места. От них воротили носы мелкие буржуа, лавочники, ремесленники и многочисленный класс низших государственных и муниципальных служащих. Доходы этих мещан были не выше, чем у рабочих; их работа зачастую была более тяжелой, чем у среднего рабочего, но они были заносчивы и самодовольны и к рабочим относились с презрением. Играть с рабочими в одних кегельбанах, позволить им танцевать с нашими дочерьми, дружить? К этому лавочники были не готовы. И самое скверное, бюргеры не принимали рабочих в ветеранские союзы[2]. По воскресеньям и в дни государственных праздников ветераны, нарядившись в строгие черные сюртуки, с черными галстуками и в шелковых высоких котелках, строго соблюдая строй и чеканя шаг, торжественно маршировали по главным улицам городов. Рабочих очень уязвляло, что они не могли в этом участвовать. Они испытывали стыд и унижение.
Социал-демократические организации нашли отличное средство от этих обид. Благодаря социал-демократам у рабочих появились свои кегельбаны, свои дансинги и загородные пикники. Классово сознательные пролетарии создавали клубы любителей канареек, филателистов, шахматистов, любителей эсперанто и т.п. У рабочих были свои атлетические клубы, и они проводили свои чемпионаты. У пролетариев были свои парады, со своими духовыми оркестрами и знаменами. Было несметное число всяких комитетов и конференций; были председатели и их заместители, почетные секретари и почетные казначеи, члены комитетов, профсоюзные уполномоченные, инспекторы и другие партийные функционеры. У рабочих исчезло чувство неполноценности и одиночества. Они перестали быть пасынками общества,
заняв свое место в большом сообществе; они стали важными господами, обремененными чувством долга и ответственности. А их официальные представители, очкастые ученые с академическими степенями, убедили их, что они не хуже, а лучше мелких буржуа, поскольку мелкая буржуазия как класс была обречена на исчезновение. Главным достижением социал-демократов было не распространение в рабочих массах революционного классового самосознания, а, напротив, примирение их с немецкой кастовой системой. Рабочие получили свой статус в сложившейся клановой системе немецкого общества; они сами стали одной из каст, со всем соответствующим фанатизмом и предрассудками. Продолжая бороться за рост заработной платы, сокращение рабочего дня и понижение цен на крупы, они были не менее лояльными гражданами, чем члены других групп давления — крестьяне и ремесленники. Одним из парадоксов императорской Германии было то, что социал-демократические рабочие имели обыкновение быть дерзкими в публичных выступлениях, но в глубине души хранили полнейшую лояльность, тогда как верхушка среднего класса, а также врачи, юристы и др., публично заявлявшие о пламенной преданности королю и отечеству, были недовольны. Одной из главных причин их озабоченности было отношение к армии. Марксистские легенды исказили все стороны немецкой жизни, в том числе и эту. Буржуазия, твердили они, склонилась перед военщиной ради чинов и почестей. Это верно, не иметь офицерского чина и не числиться в резерве было серьезным пятном на репутации мужчины, принадлежавшего к верхушке среднего класса. Отсутствие офицерского чина серьезно подрывало карьерные и деловые перспективы государственных служащих, врачей и юристов, предпринимателей и менеджеров. Но в жизни отставных офицеров были свои немалые сложности. И дело не в том, что офицер резерва не имел права принадлежать к какой бы то ни было оппозиционной партии. Судьи и государственные служащие в любом случае принадлежали к проправительственным партиям — в противном случае их никогда не назначили бы на эти должности. Предприниматели и менеджеры, просто в силу особенностей интервенционистской системы, должны были оставаться вне политики или присоединиться к одной из проправительственных партий. Но были и другие сложности. В силу усвоенных предрассудков юнкерства армия требовала, чтобы в частной и деловой жизни офицеры резерва строго соблюдали кодекс джентльменского поведения. Если отставник был предпринимателем или менеджером, ему было неприлично что бы то ни было делать своими руками на производстве, даже для демонстрации того, как нужно делать. Сын предпринимателя, поработавший короткое время механиком, чтобы познакомиться с производством изнутри, уже не мог стать офицером. Для владельца большого магазина было недопустимо лично обслужить клиента. Лейтенант резерва, являвшийся всемирно известным архитектором, получил выговор от своего полковника, когда, осуществляя надзор за оформлением приемной в здании муниципалитета большого города, он снял сюртук и собственноручно повесил на стену полотно старого мастера. Кто-то был уязвлен тем, что ему отказали в принадлежности к офицерству, а некоторые офицеры яростно ненавидели старших по званию. Короче говоря, люди недворянского происхождения получали мало радости от статуса офицера запаса прусской армии. Нижним классам, конечно, не было известно об этих переживаниях офицеров запаса. Они видели только оскорбительное высокомерие, которым эти люди с лихвой компенсировали собственное чувство неполноценности. Но при этом они видели и то, что офицеры — в том числе унтер-офицеры — охотно изнуряли так называемых «одногодичников», т.е. выпускников средних школ, служивших всего один год. Они приходили в восторг, когда офицеры обращались по имени к сыновьям их боссов и орали, что в армии ни образование, ни богатство, ни большой бизнес отца не имеют никакого значения. Общественная жизнь верхушки среднего класса была отравлена нескончаемыми трениями между притязаниями офицеров дворянского и буржуазного происхождения. Но гражданские не имели шансов на успех. В борьбе за переустройство Германии они потерпели поражение.
