Чтение и письмо в «Деревне»
Герой «Деревни» Тихон Красов на ярмарке «от скуки» «купил книжечку: “Ой, Шмуль да Ривке, сборник модных сценок, каламбуров и рассказов из похождений наших еврейчиков” - и, сидя на телеге, много раз принимался за неё. Но только он начинал: “Каздому, гишпада, жвестна, што ми, жидочки, вжасно любим гешефт...”, как кто-нибудь окликал». Антисемитская книжка, образчик базарной словесности, открывает необычную для Бунина полемику с низовой литературой, выразительницей национального самосознания простолюдина. С юдофобией искусно соединяется ключевое в этом контексте противопоставление «большой» литературы, собранной в библиотеке, и низкопробной беллетристики, которую потребляет один брат (Тихон), а производит другой (Кузьма). Уже знакомое нам описание жестокого наказания регулярно посещающего библиотеку еврея, сбитого Кузьмой и Тихоном с ног, оканчивается пересказом сюжета лубочной книжки. «Там Кузьма и писать стал, - начал рассказом о том, как один купец ехал в страшную грозу, ночью, по Муромским лесам, попал в ночлег к разбойникам и был зарезан». Местная библиотека появляется еще в одном эпизоде: во время беспорядков 1905 г. один из казаков «подошел к открытому окну общественной библиотеки и, расстегивая штаны, предложил барышне-библиотекарше купить “арихметику”» (III. 62).
Предвосхищая позднейшие приемы осмысления «воображаемого сообщества»[1], Бунин диагностирует пробуждение самосознания в человеке «из низов», мучительное обретение им видения мира, лежащего за пределами «закуты» с «кабанами». В дискуссии с односельчанами о русско-японской войне 1904-1905 гг. (классической войне империй; одной - старой, с давно утвердившейся репутацией, но все еще жаждущей территориальных приобретений, другой - новой, только вставшей на тропу имперского самоутверждения) Тихон порицает империализм с точки зрения консолидации пространства, показательно меняя при этом свою позицию с локальной на общенациональную: «Своей земли девать некуды! - строгим хозяйственным тоном говорил Тихон Ильич, кажется, впервые за всю свою жизнь рассуждая не о дурновской, а о всей русской земле. - Не война-с, а прям бессмыслица!»
Носителем нового массового литературного сознания в повести предстает автодидакт Кузьма Красов, «анархист» и «странный русский тип» (III. 26). Этноцентризм ему, впрочем, чужд («не хвалитесь вы, за-ради бога, что вы - русские» [III. 27]), но это не сглаживает, а лишь усугубляет конфликт элитарной и демократической словесности. При всем своем стихийном либерализме и хоть бессистемном, но - образовании Кузьма дискредитируется за сам факт принадлежности к сообществу непрофессиональных писателей: обращенное к нему слово автор взято в кавычки и произнесено с двоякой интонацией почтения и иронии (III. 25), его тексты осмеяны. Для Бунина «демократическая» литература плоха не потому, что она иногда бывает, скажем, дилетантской, подражательной или антисемитской, она плоха потому, что неаутентична, фатально лишена опоры на традицию и потому эстетически несостоятельна. В этой перспективе Кузьма Красов трагически помимо своей воли оказывается таким же самозванцем, как и условный «символист» бунинской речи на юбилее «Русских ведомостей». И то, что в образе Кузьмы писателем имплицирована травма его собственного незрелого литераторства (Бунин-критик, что уже отмечалось, начал на рубеже 1880-1890-х гг. как оценщик трудов поэтов-самоучек), лишний раз подчеркивает вектор жизнетворческих усилий самого Бунина, болезненно изживавшего и словно «переписывавшего» начальные этапы своей биографии. Показательно, что к прототипу Кузьмы
Е.И. Назарову юный Бунин, рецензировавший его сборник в 1888 г., был несравненно благосклоннее[2]. В конечном счете в единое оценочное поле попадают в повести и цитированная книга о евреях, и написанная «под» Кольцова и Никитина поэзия Кузьмы, и марксистские брошюры, одна из которых содержится в книжной коллекции
Дело, подчеркнем, заключается не просто в компрометации культурной состоятельности героев, а в двояком и потому исключительно драматическом одновременном их приближении / отталкивании относительно контура сознания автора. Так, даже, казалось бы, решительно порицаемый Дениска, намеревающийся читать свое книжное собрание в вагонном клозете («Залезу в нужник, - читай хошь до свету» [III. 48]), превращается Буниным тоже в «автора». Тихон читает его автобиографическое письмо, в котором Дениска выдумывает сцену своего самоубийства. Оканчивается письмо чисто художественной зарисовкой (показательно изъятой из поздних редакций «Деревни»): «Патом пойдет сильный ветер синее облоки и собралась огромная туча полил спорый крупный дождичек вышла солнышко из-за лесу веревычка перегнивать перегнивать и удруг оборвалась а Деня пал на земь поползывают мурашки по нем начинают работать а там ёж ползет и го дюка и рак зяленый...» Трудно не заметить в этом фрагменте перекличек с лирикой Кузьмы, пронизанной вызовами «заходящей туче-непогоде» (III. 28).
Автор: Анисимов К.В.
- [1] ш Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001. 2 Бунин И.А. Деревня // Современный мир. 1910. № 3. С. 19. Выделенная курсивом сентенция была исключена из окончательной редакции «Деревни» (III. 18). 3 См.: Морозов С.Н. И.А. Бунин - литературный критик. С. 21. 4 Метаповествовательные тенденции в поэтике «Деревни» проанализированы С.Н. Бройтманом. См.: Бройтман С.Н., Магомедова Д.М. Иван Бунин // Русская литература рубежа веков (1890 - начало 1920-х годов). Кн. 1. С. 558-560.
- [2] Ср.: Бунин И.А. Поэт-самоучка. По поводу стихотворений Е.И. Назарова // Лит. наследство. Т. 84. Кн. 1. С. 290-296. См. в продолжение темы: Горлов В.П. Е.И. Назаров в жизни и творчестве И.А. Бунина // Творчество И.А. Бунина и философско-художественные искания на рубеже XX-XXI веков. Елец, 2006. С. 362-367. 2 Состав «собрания» дотошно перечислен: песенник «Маруся», «Жена-развратница», «Невинная девушка в цепях насилия», «Поздравительные стихотворения родителям, воспитателям и благодетелям» (III. 47). 3 Бунин И.А. Деревня // Современный мир. 1910. № 3. С. 63.
