Глава 6. Ислам в контексте советской действительности 50-х-80-хгг
5
СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ И СУДЬБЫ ИСЛАМА
После установления Советской власти и особенно после решения Реввоенсовета о переносе столицы республики Москва становится не только политико-административным центром страны, но своего рода центром паломничества мусульман из различных окраин России, а также Турции, Индии, Ирана, Афганистана, разделявших большевистские идеи революционного переустройства мира. «Отныне ваши верования, обычаи, ваши национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными. Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно, — говорилось в Обращении Совета народных комиссаров «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», подписанном В.И. Лениным 3 декабря 1917 г. — Вы имеете на это право!».
В 1918 г. и 1919 г. в Москве проходили съезды коммунистов Востока; для «разжигания» классовой борьбы «в мировом масштабе» в 1919 г. был создан Коминтерн. С большим размахом в 1921 г. прошел Всемусульман-ский конгресс, а на следующий год специальным декретом ВЦИК РСФСР для подготовки партийных и советских кадров для республик и стран Востока был создан Коммунистический университет трудящихся Востока (КУТВ), который для краткости назывался Восточным университетом. Перед КУ ТВ была поставлена задача «разбудить Азию», поскольку страны Востока считались главными союзниками мирового коммунистического движения. На плакатах того времени каждый тюрко-говорящий москвич мог прочесть: «Бетен дунья инкилаб булур!» («Да здравствует мировая революция!»). В Восточном университете — этой кузнице революционных кадров, расположенном на Пушкинской площади, обучались представители 65 народностей — от Японии и Тибета до Турции и Ирана, не говоря о татарах, туркестанцах и народах Кавказа. В 1918 г. в Москве под редак-
1
Декреты Советской власти. Т. I. М., 1957. С. 114.
цией Мустафы Субхи (1883-1921), основателя и председателя Компартии Турции, вышел первый номер крымско-татарской газеты «Яныы дюнья» («Новая жизнь»), которая пропагандировала идеи Октябрьской революции. С1918ипо1921г. в столице издавалась популярная среди московских татар газета «Эшче» («Рабочий»); с 1920 г. силами сотрудников Восточного университета регулярно начинает выходить журнал «Кзыл Шарк» («Красный Восток») — орган Центрального бюро коммунистических организаций народов Востока при ЦК РКП (б). Весной того же года при заинтересованном отношении советского государства лидерами мусульман Дагестана и Северного Кавказа — Джелалом Коркмасовым (1877-1937), Рашидом Каплановым (?-1937) и др. была создана просуществовавшая совсем недолго полулегальная политическая организация «Иттихад ве Те-ракки» («Единение и Прогресс») — российский аналог некогда влиятельной в Турции партии младотурок, которая с 1908 по 1918 г. фактически находилась у власти и была ведущей политической силой в стране. Приехавший в августе 1920 г. по приглашению И. В. Сталина в Москву один из лидеров младотурок Энвер-паша (1881 -1922) пытался найти поддержку у большевистского руководства планов развертывания широкомасштабного мусульманского движения против «главного врага порабощенных народов» — Великобритании, которая удерживала мусульманские святыни в Мекке и Медине.
Формирование политики Советской власти в отношении мусульман страны происходило при активном участии видных представителей татаро-башкирской интеллигенции, стоявших на позициях исламского социализма— Мирсаида Султан-Галиева (1892-1940) и Заки Валиди (Валидо-ва, 1890-1970), которые, исходя из собственного понимания будущности многонационального советского государства, в беседах с В.И. Лениным и И.В. Сталиным отстаивали принципы возможного партнерства мусульманского сообщества и советского строя. Среди ходоков к вождю мирового пролетариата мы находим десятки имен мусульманского происхождения, стекающихся в Москву со всех уголков арабо-мусульманского мира: члена руководства партии Индийский национальный конгресс, одного из лидеров индийской революционной эмиграции профессора Мухаммада Бара-катуллу; одного из основателей Индийской революционной ассоциации, созданной в 1919 г. в Кабуле, доктора Абдур Рабб Барга; основателей компартии Турции и Ирана, посланцев далекой Триполитанской республики и других. Тот факт, что Советская Россия была первым в мире государством, признавшим в 1919 г. независимость Афганистана от Великобритании, способствовало активизации дипломатических и торговых связей с правительством Амануллы-хана и его эмиссарами. К моменту образования СССР Советская власть установила также дипломатические отношения с Ираном и Турцией.
К«ххкйх®8®йхж«И
Советской влость и судьбы ислама
Для подготовки специалистов по Востоку в 1921 г. в Москве указом В.И. Ленина был воссоздан Институт живых восточных языков, который до революции назывался Лазаревским институтом живых языков, но в годы Гражданской войны распался. В 20-е гг. в этом институте проходили подготовку национальные кадры, работавшие затем в Профинтерне и Коминтерне. Треть первых наборов слушателей составляли люди, получившие только начальное образование и толком не знавшие русского языка. Усилиями известного языковеда, обрусевшего сирийца М.О. Аттая (1852-1924) для учащихся арабов был осуществлен перевод «Манифеста коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса и пролетарского гимна «Интернационал» на их родной язык. В составе Коминтерна, кроме арабской секции, работали персидская, тюрко-татарская, индийская и другие. В конце 20-х гг. для подготовки и переподготовки национальных кадров в Москве был создан Научно-исследовательский институт народов Востока, с которым связана судьба видного татарского ученого-гуманитария, получившего европейское образование, автора очерка «Истории татар» («Татар тарихи», 1919) профессора Газиза Губайдуллина (1887 -1937)[1]. В Институте красной профессуры (открыт в 1921 г.), в котором оперативно готовились высшие идеологические кадры партии, учился известный впоследствии чеченский историк, писатель и общественный деятель Абдурахман Авторханов (1908-1997), который в 20-30-е гг. входил в руководство партийной организации республики.
В созданной после революции Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) было немало представителей мусульманских народов: начальник штаба 1-й отдельной Приволжской татарской стрелковой бригады А. Тальковский — литовский татарин, бывший капитан гвардии, военный комиссар Я. Чанышев, бывший прапорщик царской армии, который в 1924 г. окончил Высшие академические курсы РККА и был направлен на Туркестанский фронт для борьбы с басмачами. Во Всероссийском Главном штабе в 1920 г. работал военный министр созданной в 1918 г. Азербайджанской демократической республики генерал от артиллерии, участник Русско-японской и Первой мировой войны Самедбек Мехмандаров (1855-1931).
В послереволюционные годы главный мусульманский этнос столицы — московские татары, по-прежнему играя заметную роль в жизни Москвы, в новых исторических условиях стремился насколько возможно сохранять традиции привычной языковой среды соотечественников. В здании «Дома Асадуллаева» была размещена школа-семилетка № 27, где учились около 300 детей из татарских семей, а также детский сад. В 1927 г.
в Московской области (Серпухове, Подольске, Климовске, Орехово-Зуеве, Талдоме, Мытищах) существовало 13 татарских школ, в том числе 4 школы в самой Москве, а также 2 татарские группы при русских школах. Кроме того, в заводских клубах и красных уголках проходили занятия на татарском языке для ликвидации безграмотности среди татарской молодежи, работающей на московских и подмосковных предприятиях. Эта работа проходила под контролем Московского отдела народного образования (МОНО)[2]. Вспоминая о своем детстве, внучка основателя Московской Соборной мечети Салиха Ерзина Рауза Кострова (1911-2012), отмечала, что в 20-е гг. практически все ее сверстники были двуязычными: «учились в русских школах, дома говорили по-татарски, на улице и в школе по-русски», многие из них посещали религиозную школу при мечети и в то же время не забывали приобщаться модным в то время у молодежи увлечениям — танцевать фокстрот и танго
В эти годы многие исторические здания и особняки, экспроприированные у бывших владельцев, отдаются под детские дома и образовательные учреждения. В 1920-е годы в доме по улице Спиридоновка, 17 (известный как особняк Саввы Морозова, ныне —Дом приемов МИД) размещался интернат для сирот из Бухарской республики.
В обстановке острого идейного размежевания со старым миром духовные лидеры мусульманского сообщества России не могли оставаться безучастными к происходящим переменам и часто вполне искренне выступали с поддержкой политики Советского правительства, которое на международной арене объективно было на стороне прав их единоверцев — колонизованных мусульманских народов Востока. В основе такого подхода лежало общепризнанное богословское положение об обязанности любого верующего человека поддерживать любую государственную власть
до тех пор, пока она не вторгается в сакральную сферу его веры и шариата в целом. Один из наиболее крупных религиозных деятелей Ризаутдин Фахретдин (1859-1936) утверждал, что любой существующий государственный порядок священ и перед ним равны царь и рабочий, богач и бедняк, начальник и подчиненный, судья и подсудимый, мужчина и женщина и т.д. Всякий, кто честно исполняет свой долг, будет вознагражден Аллахом, в противном случае его ждет кара Всевышнего[3]. Выступая 30 июля 1920 г. на пятничной проповеди в мечети в Выпол-зовом переулке, муфтий Галимджан Баруди (1857-1921), выбранный на этот пост решением Первого Всероссийского мусульманского съезда в мае 1917 г., открыто говорил: «В настоящее время весь мусульманский мир очень обеспокоен хозяйничаньем англичан в Стамбуле. Под их властью Египет и Сирия, Йемен и Хиджаз. Весь исламский халифат оскорблен, весь исламский мир унижен. Все мусульмане скорбят. Стамбул, исламский халифат — духовные прибежища для мусульман, где бы они ни находились, духовные опоры, здесь (т. е. в Советской России. - Ф.А.) они находят утешение и черпают энергию. Поэтому я как духовный глава и муфтий российских мусульман выражаю протест по поводу тиранического господства там англичан. И вы, надеюсь, присоединитесь в этом ко мне...» Проповедь заканчивалась призывами поддержать Советскую власть: «Кто поможет, кто явится освобождать Турцию, Стамбул, священную эту землю от власти англичан? Кроме Советского правительства, другого правительства сейчас не видно. От Советов этого ждут, и они, оправдывая ожидания, приступили к осуществлению намерения вырвать весь Восток из лап англичан. Мусульмане должны оказать Советам помощь в их стремлении. В этом деле нужно быть вместе с Советами»
В 1921 г. в московской печати была опубликована статья одного из видных представителей новой коммунистической номенклатуры, ближайшего советника И.В. Сталина по проблемам мусульманских народов России М. Султан-Галиева «Методы антирелигиозной пропаганды среди мусульман». В ней он последовательно проводил мысль о том, что в государственных интересах необходимо более тонко и дифференцированно вести пропаганду нового советского образа жизни, не допуская излишней поспешности и тем более избегая противопоставления мусульманских народов и их духовных ценностей Советской власти. Фактически статья примиряла ислам и советский режим, доказывая, что потенциал исламской религии и мусульманских народов страны может быть использован в интересах социалистического строительства. Приводя в пример реформаторскую деятельность Мусы Бигеева как одного из сознательных и ак-
тивных борцов против косной догматической традиции, он писал: «Муса Бигеев выступает с трактатами по отдельным казуистически-догматиче-ским вопросам ислама, нападая на архаические взгляды мусульманских “фетватистов” (уничижительное название тех, кто выносит фетвы — муфтиев. — ФА.). В своем сочинении “Рахматэ-Илейхи” он разрушает веками установившийся взгляд мусульман о том, что рай является достоянием одних только мусульман»11. С послереволюционной Москвой связана судьба известного турецкого поэта и общественного деятеля Назыма Хикмета (1902-1963), который, впервые попав вместе с друзьями в Россию в девятнадцатилетнем возрасте, уже в 1922 г., под впечатлением революционного энтузиазма, царившего в стране, становится членом партии и поступает в КУТВ. Задачу овладеть азами марксизма-ленинизма молодой поэт формулирует так: «Я непременно должен стать хафизом “Капитала”». В другом стихотворении, отвергая лирику любовных переживаний, он прямо признается: «Моя самая любимая газель — “Анти-Дюринг”»[4] . Появляются другие его стихи, пронизанные искренней верой в торжество марксистской философии — «Юм», «Беркли», «Эмпириокритицизм». Ему и его сокурсникам по КУТВ, приехавшим в советскую столицу «научиться делать революцию», — таджико-иранскому писателю Абулькасему Лахути (1887-1957), индийскому драматургу Хабибу Вафе (1900-1936) и другим участникам национально-освободительного движения казалось, что мировая революция вот-вот не за горами, а потом наступит всеобщее счастье и братство народов на всем земном шаре. С КУТВ связана судьба генерал-полковника Хаджи-Умара Мамсурова (1903-1968), который после его окончания в 1923 г. принимал участие в ликвидации басмачества в Средней Азии, а затем уже в годы Гражданской войны в Испании в качестве военного советника сражался на стороне республиканцев против режима Франко. Участник Советско-финской и Великой Отечественной войны. Легендарная личность Мамсурова послужила прототипом одного из героев романа Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол». В феврале 2015 г. Герою Советского Союза Мамсурову был открыт памятник в пригороде Мадрида. С Москвой связал свою судьбу сын бедного египетского феллаха коммунист Хамди Селям (1904-1966). Совсем юным он принял участие в антиколониальном восстании 1919 г. и был приговорен английским военным трибуналом к тюремному заключению. В России он получил высшее медицинское и гуманитарное образование, работал в медицинских учреждениях. С его именем связано также становление и развитие в Москве современной арабистики. Своим учителем доктора Селяма называют многие
известные и маститые ученые-востоковеды[5]. В Москве раскрылся талант писательницы Лидии Сейфуллиной (1889-1954), блестяще владевшей татарским и русским языками. В 20-е годы и позднее ее имя как автора знаменитой повести «Виринея» было на слуху широкого круга читателей и часто упоминалось в ряду с крупнейшими деятелями литературы и культуры Советской России М. Горьким, В. Маяковским, К. Фединым. Свои ощущения о послереволюционной Москве, превратившейся в разноязычный и многолюдный Вавилон, поэт К.Д. Бальмонт, воспевавший близкую его сердцу патриархальную старину родного города, описал в таких лирических строчках: < Ни Рим, где слава дней еще жива, Ни имена, чей самый звук услада, Тень Мекки и Дамаска и Багдада Мне не поют заветные слова. И мне в Париже ничего не надо. Одно лишь слово нужно мне: Москва! («Только», 1922) Москва периода Гражданской войны и «военного коммунизма» — это время разрухи и голода, а также тотального исхода городского населения в сельские регионы, где можно было пережить трудные времена. Имеющиеся статистические данные показывают, что в годы Гражданской войны татарское население столицы сократилось и в относительном, и в абсолютном отношении. Если в 1912 г. в Москве проживало 8700 татар, то к 1920 г. — 2300
В этих условиях активность двух мусульманских приходов, испытывавших на себе борьбу партии и комсомола на «безбожном фронте», а также начавшуюся в 20-е гг. кампанию против пантюркизма, заметно спала, но не остановилась. Не выдержав тягот и голода, имам Соборной мечети Абдулла-хазрат Шамсутдинов вынужден был на время вместе с семьей перебраться ближе к Казани — в деревню Тирса Елабужского уезда. Что касается второго мусульманского прихода, во главе которого стояли имам Абдрахман Алимов (7-1928) и ахун и имам-хатыб Абдельвадуд Фатта-хетдинов (1884-1954), то его значение в жизни московских мусульман значительно выросло. Этому способствовало особое внимание муфтия Г. Баруди, который нередко вместе с высокими зарубежными делегациями посещал мечеть в Выползовом переулке и проводил здесь свои встречи и беседы. В послереволюционные годы мечеть была не только местом обычных богослужений и отправления традиционных мусульманских обрядов, но и центром, где пересекались интересы многих деятелей мусульманской общественности и деловых кругов Москвы. Г. Баруди вспоминает о встрече с афганским везирем Валиханом, которая произошла 21 августа 1920 г. в 7 часов вечера в доме ахуна во дворе мечети в Выползовом переулке за наскоро приготовленным домочадцами ахуна пловом и чаем. Во время двухчасовой беседы с везирем и сопровождавшими его лицами муфтий обсуждал текущие события в мусульманском мире и особенно интересовался мнением гостя о том, насколько приемлемы, например, «некоторые действия коммунистов» в отношении мусульман. «Если какие-то их правила будут неприемлемы, — читаем в дневнике Г. Баруди ответ везиря, — то мусульманин может опираться на свою веру, действовать на основании своего вероучения». Другая актуальная проблема разговора касалась судьбы ислама. «Самый лучший путь ислама, — пишет Г. Баруди, видимо, разделяя позицию афганского гостя, — это использование достижений европейской цивилизации и науки с сохранением духовных ценностей собственной религии»[6]. В квартальной мечети в эти годы началась деятельность известных московским мусульманам муэдзина Шейхульислама Салямова (1883-1965) и имама-хатыба Абдуллы хазрата Сулейманова (Сулеймани, 1886-1937), который попеременно с Абдельвадудом Фаттахетдиновым читал пятничные проповеди. Сложные и далеко не однозначные процессы, происходящие в эти годы в духовной жизни и отражавшиеся на сознании московских мусульман, имели очень широкую амплитуду: от настроений восторженной поддержки и показной лояльности, которую демонстрировали, например, «красные муллы» — передовой отряд революционного духовенства, до осторожно выжидательной и амбивалентной позиции по известному жи-
тейскому принципу: «поживем — увидим», к которой склонялась другая часть мусульманской интеллигенции. В своих проповедях «красные муллы» называли Пророка Мухаммада провозвестником социализма, призывая молодое поколение мусульман найти свое место не среди «отсталых» единоверцев, а в рядах активных сторонников новой жизни. Согласно их убеждениям, «революция была осуществлена по всем правилам, установленным Кораном и с соблюдением законов Мухаммада», из чего следовало, что враги Советской власти являются «противоборствующими богу и пророку»[7]. С другой стороны, немало мусульман, по примеру одного образованного московского мусульманина-кабардинца, которого упоминает в своих путевых заметках Галимджан Баруди, могло бы про себя сказать: «По идейным и жизненным убеждениям я коммунист, по религии — мусульманин»
Объявление государством новой экономической политики (НЭП) вновь разбудило присущую предприимчивой прослойке татар частную инициативу, что привело к оживлению торгово-хозяйственной деятельности предпринимателей-мусульман, например, Карамышевых, Ходжаевых и других, которые в своих артелях нуждались как в профессиональной, так и сезонной рабочей силе. Этим во многом объясняется заметный рост численности татар в Москве и Подмосковье. К 1923 г. она составила 12 300 человек, т. е. по сравнению с 1920 г. увеличилась в 5 раз. Безусловно, на росте численности татарского населения сказался страшный голод, разразившийся в Поволжье в 1921 г. и вызвавший миграции в относительно благополучные центральноевропейские регионы и особенно большие промышленные центры, где ощущалась деловая активность. После возвращения в Москву имама Соборной мечети Абдуллы хазрата Шамсут-динова были возобновлены занятия по изучению основ мусульманского вероучения среди детей и молодежи от 13-25 лет, выходцев из крестьянской среды и проживающих в основном в районе Татарской слободы. Это-
Советская власть и судьбы ислама му способствовало постановление ВЦИК от 9 января 1925 г., касающееся вопросов образования на национальных языках[8]. На фоне заметного укрепления единоличной власти Сталина и разворачивающейся кампании за усиление государственной безопасности и гражданской бдительности, принявшей аномальный размах в 30-е гг., отношение к религии еще более ухудшается. Прежде всего, это коснулось так называемых «лишенцев» — лиц духовного сословия и членов их семей, которые были поражены в правах. В сентябре 1923 г. из Сельхозакадемии им. Тимирязева с формулировкой, запрещающей учиться в высших учебных заведениях Москвы детям духовенства, был отчислен один из сыновей муфтия Ризы Фахретдина Сагит. Потребовалось вмешательство Председателя ВЦИК М.И. Калинина, после которого юноша был восстановлен в этом учебном заведении. В том же году в ноябре за антисоветскую деятельность был арестован уже снискавший известность в мусульманском мире ученый-теолог Муса Бигеев, которому инкриминировалась «тесная связь с контрреволюционными группировками». В его защиту и освобождение выступила не только мусульманская общественность Москвы, но и финские татары, которые хорошо знали Бигиева по его проповеднической деятельности. Вынужден был вмешаться турецкий представитель в Лиге Наций Исмет-паша (Исмет Инёню), в будущем — премьер-министр Турецкой Республики. Через три месяца Бигиев был освобожден из-под стражи, но по решению суда ему было предписано три года не покидать Москвы. Известно, что во время своей московской ссылки он жил на Большой Татарской улице в семье Хакимжановых
Все эти акции устрашения совпали с началом деятельности основанной в 1924 г. «Лиги воинствующих безбожников», которая повсеместно инициировала шутовские «суды над Богом», а в пионерских организациях проходили собрания учащихся с единственным вопросом на повестке дня — о существовании Бога. В принятых единогласно резолюциях утверждалось, что Бога нет. На употребление слов «Бог», «Аллах» накладывалось административное наказание. Первыми жертвами сталинской карательной машины стали попавшие в список «врагов народа» Патриарх Тихон, в 1922 г. осудивший насильственное изъятие религиозных ценностей и выступивший Против преследования верующих, а также имам Абдрахман Алимов, который, несмотря на чинимые властью препятствия, продолжал изо дня в день проводить богослужения в мечети. В 1925 г. Патриарх Тихон, находясь на лечении в больнице, при загадочных обстоятельствах скончался. Имам Алимов до конца сопротивлялся давлению ГПУ прекратить деятельность среди верующих и отречься от ислама. После одной из таких бесед на Лубянке, где находилась внутренняя тюрьма ГПУ, он, отдавший слу-
iivea Советской влостъ и судьбы исламе жению веры всю свою сознательную жизнь, не смог пережить очередного унижения. С ним случился острый сердечный приступ, и через 10 дней, в феврале 1928 г., его не стало. Его смерть совпала с развернувшейся в стране новой кампанией против распространения арабского языка и арабского письма, которые объявлялись орудиями мусульманской реакции, и последовавшей затем тотальной латинизацией письменности мусульманских народов. Перевод с арабской письменности на специально разработанный на основе латинской графики шрифт — яналиф — преследовал цель оторвать мусульман от своего традиционного богословского наследия, основанного на арабском языке. Для идеологов новой России эта акция была инструментом «борьбы с пантюркизмом». В этих условиях ислам начинает цинично рассматриваться советскими властями исключительно как сугубо внешний фасад режима, как чисто декоративный элемент его внешнеполитической деятельности, призванный поддерживать престиж страны в общении с арабо-мусульманским миром, в котором идеи социального равенства и классовой борьбы нередко находили благодатную почву и получали развитие в антиколониальных движениях, поддерживаемых СССР. Весной 1928 г., когда Москву с официальным визитом посетил афганский лидер Аманулла-хан — одна из ключевых фигур в политике СССР в этом регионе, для встречи высокого гостя на московском вокзале срочно, практически в директивном порядке, был вызван новый муфтий Риза Фахретдин, который на следующий день принимал участие в официальных переговорах. Осенью 1930 г. Москва встречала министра иностранных дел Турции Теуфика Рюштю-бея, который, выполняя наказ Мустафы Кемаля Ататюрка, обсуждал политико-экономические вопросы сотрудничества двух стран. Однако через два года, когда состоялся исторический визит министра иностранных дел Королевства Саудовская Аравия (впоследствии короля) Фейсала ибн Абдель-Азиза, для представителя ислама места не нашлось. «Безбожная пятилетка», объявленная в декабре 1930 г., набирала обороты, и поэтому присутствие религиозного лица официальным протоколом не предусматривалось. В этих условиях главными действую-щиими лицами с советской стороны стали дипломаты «ленинского призыва» — татарин Карим Хакимов (1892-1938) и казах Назир Тюрякулов (1892-1937), — первые полномочные представители СССР в Йеменском и в Саудовском королевствах. Присутствие единоверцев, блестяще изъяснявшихся на арабском языке (Хакимов к тому времени был хаджием), безусловно, помогло 26-летнему Фейсалу ибн Абдель-Азизу во время пребывания в СССР освоиться в незнакомой обстановке и, возможно, получить информацию о происходящих в стране переменах. Утром 29 мая 1932 г. Белорусский вокзал (тогда он назывался Белорусско-Балтийским) был украшен зеленым полотнищем, на котором было начертано: «Ля ил- ляха иля-Ллах, Мухаммаду расуля-Ллах» («Нет Бога кроме Аллаха, Мухаммад пророк Его»). Наверняка это не осталось без внимания саудовской делегации, представлявшей страну, где расположены две главные мусульманские святыни. Обе стороны проявили одинаковую заинтересованность в развитии сотрудничества: СССР, руководствуясь идеологическими соображениями, стремился расширить фронт антиколониальной борьбы на арабо-мусульманском Востоке и закрепить свое влияние на Аравийском полуострове; Саудовская Аравия, находившаяся на стадии формирования своей государственности, рассчитывала получить торговый кредит, чтобы поправить бедственное положение населения Хиджаза и Неджда[9]. Единственная проблема, которая создавала неудобства для обеих сторон — это принятый в 1928 г. запрет паломничества из СССР в Мекку и Медину. Советская делегация стремилась вынести этот вопрос за скобки переговоров, а саудовская, понимая первостепенную важность решения главной цели визита, тем не менее, хотела бы получить разъяснения причин такого шага, направленного против интересов единоверцев. Кредит советская сторона в итоге не предоставила, зато будущему саудовскому монарху в качестве компенсации в рамках культурной программы показали все, чем могла гордиться советская столица: автозавод имени Сталина, объекты оборонной промышленности, Академию военно-воздушных сил, парад физкультурников и красноармейцев, советский цирк и балет «Дон Кихот» на сцене Большого театра. После этого визита отношения между двумя странами стали постепенно сворачиваться и в 1935 г. окончательно разорваны
Весной того же года состоялся визит делегации Турецкой Республики во главе с премьер-министром страны Исметом Иненю, ближайшим сподвижником Ататюрка и впоследствии — его преемником на посту главы государства. Миссия Исмет-паши, сыгравшего в свое время решающую роль в освобождении из заключения Мусы Бигеева, прежде всего была направлена на решение вопросов народнохозяйственного значения, хотя западная пресса за этим визитом усмотрела попытку создания кремлевским руководством «советско-мусульманского блока».
В самом начале 30-х гг., после того, как в Москве был взорван Храм Христа Спасителя, кампания против «носителей религиозных предрассудков» и в целом против религии еще более усилилась. Среди руководства московских мечетей ее новой жертвой стал имам-хатыб Абдулла Шамсут-динов. В 1930 г. его арестовали по сфабрикованному обвинению за уча-
стие в контрреволюционной и националистической деятельности. Проведя в застенках НКВД и подвалах Лубянки несколько лет, в 1937 г. он был расстрелян на территории в Донском монастыре, а тело его было похоронено в общей могиле; позднее, уже в 50-е гг., его останки были перезахоронены на Даниловском кладбище[10]. Дочь имама Ильсия Шамсутдинова (род. 1920 г.), рассказывая о тяжелой моральной обстановке, царившей в эти годы в жизни верующих, вспоминала, что каждый день, выходя из отцовского дома, расположенного во дворе мечети, в свой адрес слышала крики: «Мулла кызы, мулла кызы!» («Дочь муллы, дочь муллы»!), а затем после ареста отца: «Душман кызы!» («Дочь врага народа!»). Супруга имама ненадолго пережила мужа: вместе с другими верующими татарами-москвичами ее сослали в мордовский лагерь на станции Потьма, где она и скончалась
Тяжелые испытания выпали на долю известного татарского мецената Садыка Ерзина. Советская власть экспроприировала все его имущество, включая отцовский дом в Татарской слободе. Вплоть до своей смерти в 1936 г. он вынужден был работать сторожем в Театре им. Вахтангова на Арбате и содержать на свою скромную зарплату всю семью.
Предвоенное десятилетие — это сплошная череда репрессий, затронувших практически всю духовную элиту московских мусульман — не только упоминавшихся Абдрахмана Алимова и Абдуллу Шамсутдинова, но и имамов квартальной мечети по Выползову переулку Абдульвадуда Фат-тахетдинова и Абдуллу Сулеймани, судьба и жизнь которых, таящая еще много неизвестных страниц, также оказалась трагичной. Известно, что в 1927 г. имама А. Фаттахетдинова, жившего с семьей в доме, расположенном во дворе мечети, выслали из Москвы, а позднее — репрессировали. Новый имам А. Сулеймани, ставший во главе мусульманской общины в 1929 г., уже в начале 1930-х гг. был арестован. Один из героев романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», татарский интеллигент, выпускник Сорбонны Ахмет Каримов (прообразом которого скорее всего был Садри Максудов) так говорит о судьбе репрессированной национальной интеллигенции: «Еще в 1920-ых годах выжигали тех, кем гордится татарский на-
Советская власть и удьбы ислама A»»>4>4Vi4''! • 'a>-vw: гхтгггхггхгх: ?? род, всех наших больших культурных людей... У нас уничтожили не только культурных людей, национальную культуру уничтожили...»[11]. Во второй половине 20-х гг. для московских этнических мусульман, преимущественно татар, в массе своей запуганных антирелигиозными гонениями, пожалуй, единственно возможной и доступной формой сохранения национальной самобытности был народный праздник сабантуй. Этот праздник носил массовый и одновременно консолидирующий татарское население характер. Согласно Всесоюзной переписи населения 1926 г., численность татар в Москве составила 171 тыс. человек, что впервые за историю города выводило их, опережая украинцев и евреев, на второе место вслед за абсолютно доминировавшим русским народом (1 млн. 772 тыс., т. е. 87,4%)
рабочие[12]. Для этого поколения строителей новой жизни была характерна привитая духом сталинской эпохи социальная мимикрия. Многие из них, испытывавшие каждый день прессинг советского образа жизни и социалистической пропаганды, стремились лишний раз не демонстрировать свои религиозные чувства, чтобы не казаться отсталыми и политически неграмотными. По воспоминаниям очевидцев, татары из Большой Сухаревки в районе Сретенки по большим советским праздникам, например, принимали участие в украшении фасадов домов, в подвальных помещениях которых сами жили, символами социалистического строя и воззваниями типа «Владыкой мира станет труд!» или «Отдайся революции, как это сделал товарищ Ленин!»
В три московские татарские школы (находившиеся по следующим адресам: Малый Татарский пер. 8; Садово-Спасская, д. 6; Арбат, д. 35) большинство детей приходили с религиозными убеждениями, с которыми педагоги вели борьбу. Архивные данные красноречиво свидетельствуют об этом: в 1931 г. в дни крупных религиозных праздников 56% детей не посещали школу, а в 1932 г. — 68%. Журнал «Безбожник» от 10 марта 1934 г., приводя примеры по фабрично-заводским и средним учебным заведениям Москвы, рапортовал о проделанной антирелигиозной работе, косвенно признавая ее безуспешность: «В школе аффинажного завода во время уразы постилось 13 ребят. После беседы, проведенной безбожниками, осталось поститься сначала трое, а потом один. В 17-й школе Замоскворецкого района постилось 20 школьников...». В этой школе всего было свыше 400 учеников. Снижение подобных показателей вовсе не означал отказ многих из них от религии, верующие дети просто научились скрывать свою религиозность. Несмотря на все усилия школы по борьбе с исламом, вера у многих татарских школьников благодаря семейному воспитанию держалась крепко. Однако уже в начале 40-х гг. все национальные, в том числе татарские, школы в Москве были закрыты.
Другим местом, где московские мусульмане могли развивать свои национальные традиции и общаться на родном языке, был Татарский культурный общественный центр, расположенный в историческом здании «Дома Асадуллаева». Это было типично советское учреждение, призванное воспитывать в духе «единственно научного и правильного» марксистско-ленинского мировоззрения. В его стенах работала татарская школа-де-
сятилетка № 523. Здесь можно было встретить практически всех деятелей национальной татарской интеллигенции, ставших позднее широко известными: поэта Мусу Джалиля (1906-1944), работавшего после окончания филологического факультета Московского университета в различных детских и юношеских журналах (например, «Дитя Октября»), одного из первых профессиональных татарских актеров и режиссеров Газиза Айдар-ского (1898-1933) и его супругу Сару Садыхову (1906-1986), композитора Назиба Жиганова (1911-1988), а также таких писателей и литераторов, как Хади Тахташ, Ахмет Файзи, Ахмет Ерикей, Махмуд Максуд, Латыф Хамиди. В столице в эти годы действовала секция татарских писателей, татарская оперная студия при Московской государственной консерватории, татарский драматический театр «Эшче», общество татарских студентов, национальная школа, директором которой была уже упоминавшаяся Сара Садыхова. С Москвой связана судьба основоположника изобразительного искусства татарского народа Баки Урманче (1897-1990), который в 20-е гг. учился в Высших художественно-технических мастерских (ВХУТЕМАС), где получил высшее художественное образование. В подавляющем большинстве это были представители нарождающейся национальной интеллигенции советского образца, воспитанные на постулатах «Краткого курса ВКП (б)» и знании других партийных документов, что, безусловно, не может умалить их человеческих качеств и заслуг перед своим народом и страной. Все идеологические кампании того времени против «пантюркизма», «панисламизма», «султангалиевщины» и «национализма», направленные на унификацию национальных культур на основе новых социалистических ценностей и формирование «советского народа», безусловно, не могли пройти бесследно. Тем не менее, следует признать, что именно первые десятилетия Советской власти дали толчок формированию национальных научных кадров и научной интеллигенции в целом. Очень показательна судьба первой осетинской женщины-ученого Фатимы Бутаевой (род. 1907), выпускницы физико-математического отделения Московского университета, начавшей свою научную деятельность в 30-е гг. во Всесоюзном электротехническом институте (ВЭИ) и внесшей огромный вклад в разработку лазера и развитие мировой физики XX в. в целом
1
Фатима Бутаева: у истоков создания лазера // Наука и жизнь, 2007, № 12. С. 8-15.
Советская власть и судьбы ислама
только потому, что ее муж, предчувствуя близкую развязку, незадолго до ареста успел отправить семью домой в Киргизию[13]. Та же судьба постигла многих других представителей национальных элит, включая упоминавшихся советских дипломатов Карима Хакимова и Назира Тюрякулова, выпускника юридического факультета МГУ, видного общественного и государственного деятеля Алибека Тахо-Годи (1892-1937), а также Турара Рыскулова (1894-1938), председателя Мусульманского бюро Туркестана и затем Полпреда Коминтерна в Монголии. Именно по его инициативе столица Монголии получила название Улан-Батор (Красный богатырь). На Покровском бульваре, 14, в доме, в котором он жил в 1931-1934 гг., установлена мемориальная доска. В 1937 г. специальным постановлением все национальные общества, включая «Дом Асадуллаева», были признаны вредительскими, после чего большинство национальных учреждений культуры, библиотек, клубов и школ было закрыто. В них разместились светские организации конторского типа, производственные предприятия, склады, гаражи, кинотеатры и физкультурные залы и даже общественные туалеты. Единственный существовавший в это время журнал «Ислам маджаллясе» («Исламский журнал»), издававшийся с 1923 г. и освещавший жизнь советских мусульман, постигла та же участь.
В 1936 г. после закрытия Первой московской мечети в Замоскворечье Вторая мечеть получила новый городской статус — Московская Соборная мечеть и осталась сначала единственной в Москве, а затем после того как в Ленинграде в 1939 г. была закрыта Кафедральная мечеть — последним сохранившимся мусульманским храмом в Центрально-Европейской части СССР. Перед началом Второй мировой войны, когда деятельность уфимского Духовного управления в результате сталинских чисток оказалась полностью парализованной, а значительная часть мусульманской элиты погибла в застенках НКВД и лагерях, единственным напоминанием об исламе для миллионов советских мусульман и зарубежных гостей была Московская Соборная мечеть. Она, как и православный Елоховский собор, не тронутый «воинствующими безбожниками», нужна была Сталину из-за сугубо конъюнктурных политических соображений. В декабре 1936 г. была принята Конституция СССР, где содержалось положение о праве граждан свободно исповедовать любую религию. Для советской пропаганды располагавшаяся в нескольких километрах от Кремля мечеть была большим козырем демонстрации торжества «подлинной» свободы совести в СССР. По воспоминаниям дипломатов, работавших в Москве в то время, даже в условиях тотальной антирелигиозной пропаганды, живший в подвале мечети глава мусульманской общины столицы имам Халиль Насретдинов (1890-1964), человек большого личного мужества и стойкости, регулярно
Д Советская влость и ’ , - , .'; ‘ ад'’6**™3 1 *' ’ ‘ . ~ ''’ рассылал в посольства всех мусульманских стран приглашения на праздничные богослужения[14]. В предвоенные годы началась многолетняя духовная деятельность Ах-метзяна-хазрата Мустафина (1902-1986), блестящая религиозная подготовка которого позволила ему снискать уважение среди оставшихся мусульман города и администрации мечети, которую продолжал возглавлять имам-хатыб Халиль-хазрат Насретдинов. Выросший в семье потомственных имамов деревни Шубине Нижегородской области, Ахметзян-хазрат до революции успел пройти полный курс исламских наук в казанском медресе «Мухаммадия», затем продолжил образование у известного богослова Хамидуллы-хазрата Альмушева (1855-1929), имама мечети деревни Петряксы. Какое-то время, в 30-е гг., после женитьбы он вместе с женой учился в Казанском педагогическом институте, но, не закончив учебу из-за бытовых и материальных проблем, в 1940 г. перебрался в Москву
Оценивая предвоенный период жизни мусульманского и прежде всего татарского населения столицы, которое вплоть до середины 50-х гг. оставалось самой эндогамной этнической группой в Москве, в качестве главного его итога можно говорить не только о сохранении национальных и религиозных традиций, но и о формировании в условиях интенсивной урбанизации новой русскоязычной мусульманской (прежде всего татарской) интеллигенции. Этому во многом способствовали рост межэтнических контактов, усвоение русского языка как средства межнационального общения, унификация быта, а также полная включенность в реалии социалистической действительности, что объективно выводило московских мусульман из состояния этнической замкнутости. Этот процесс в дальнейшем пошел с удвоенной силой.
- [1] Кульпин Э. С. Две жизни Газиза Губайдуллина // Восток-Oriens. 2004. № 1. С. 134-142. 2 Татарский мир. 2013, № 2 (6349). С. 8. 3 Кто есть кто в татарской общине Москвы. М., 2001. С. 7.
- [2] Галимов А. Двойной рывок // Татарский мир. 2008, № 6 (6293). 2 Опарин Д. Рауза Кострова //Большой город. № 14 (280). 9 августа 2011 г. 3 http://archivesjoumal.ru 4 После его смерти одна из улиц на востоке Москвы, недалеко от станции метро «Семеновская», была названа в его честь.
- [3] Баишев Ф.Н. Общественно-политические и нравственно-этические взгляды Ризы Фахретдинова. Уфа, 1996. С. 87,92-93. 2 Баруди Г. Памятная книжка. Казань, 2000. С. 56.
- [4] Султан-Галиев М. Избранные труды. Казань, 1998. С. 370. 2 Меликов ТД. Назым Хикмет и новая поэзия Турции. М., 1987. С. 24-25.
- [5] Наумкин В.В. Арабский мир, ислам и Россия: прошлое и настоящее. М., 2013. С. 14. 2 Бальмонт К. Избранное. Стихотворения, переводы, статьи. М.,1989. С. 25. 3 Гончарова Н.С. Татары в Москве. Опыт историко-статистического исследования. Канд, дис. М„ 2003. С. 78. 4 Баруди Г. Указ. соч. С. 76.
- [6] Там же.
- [7] Аширов Н. Эволюция ислама в СССР. М„ 1973. С. 16. 2 Баруди Г. Указ. соч. С. 70. 3 Тоган З.В. Воспоминания. М., 1997. С. 377. 4 Статистический ежегодник Москвы и Московской губернии. М., 1927. С. 17.
- [8] ЦМАМ.Ф. 1215. Оп. 1.Д.341.Л. 1. 2 Аминов ДА. Татары в Ст. Петербурге. Исторический очерк. СПб., 1994. С. 89.
- [9] В.В. Бартольд, ссылаясь на известного европейского исламоведа Снука Хукгронье, попавшего в Мекку в конце XIX в. под видом магрибинца, отмечает, что тот чувствовал себя перенесенным в Средние века. Ничего не зная о современных способах передвижения, местное население спрашивало во сколько дней караваны проходят путь из Андалусии в Московию (Бартольд В.В. Ислам // Сочинения.Т. 6. С. 131.) 2 Наумкин В. Эмир Фейсал в России. 1932. Эр-Рияд: Центр Короля Фейсала. 2002 (на араб.яз.).
- [10] В ноябре 1992 г. в увековечивание памяти Абдуллы Шамсутдинова муфтий Равиль Гай-нутдин на Даниловском кладбище провел поминальную молитву — джаназа, на которую собрались несколько десятков верующих, включая дочь покойного имама и его близких родственников. 2 См. об этом: Большой город. 2012, № 14 (303). 3 ЦМАМ.Ф.3004.0п. 1.Д.35.Л. 1.
- [11] Гроссман В. Жизнь и судьба. М., 2011. С. 291. 2 Гаврилова И.Н. Демографическая история Москвы. М., 1998. С. 153-156; Логашова Б.Р. Москва. Дом национальностей. М., 2003. С. 84. 3 Гончарова Н. С. Указ. соч. С. 85.
- [12] Галимов А. Двойной рывок // Татарский мир, 2008. № 6 (6293). 2 Беседа с Шавкатом Расулевым, внуком уфимского муфтия Габдрахмана Расулева. 1.11.2012. 3 ЦМАМ. Ф. 528. Оп. 7. Д. 20. Л. 1. 4 Климович Л. Праздники и посты ислама. М., 1941. С. 36-37.
- [13] Из личной беседы с писателем Чингизом Айтматовым 5.12. 2000 г. 2 ЦМАМ. Ф. 528. Оп. 7. Д. 20. Л. 1. 3 Москва на рубеже XX-XXI вв. М„ 2003. С. 68.
- [14] Государственный архив Российской Федерации (далее — ГАРФ) Ф. Р-6991. Оп. 4. Д. 87. Л. 1 2 Ислам минбаре. 1991, № 9. С. 5. 3 См.: Курбатова ОЛ., Победоносцева Е.Ю., Снежинский Е.А. Влияние этноконфессио-нальных факторов на динамику генофонда населения Москвы // Мусульмане изменяющейся России. М., 2002. С. 149.
