Ослепительное сияние света (по рассказу А. С. Грина «Лошадиная голова»)

«Рано или поздно нам придется увидеть ослепительную тайну красоты мироздания. Мы зерно, положенное в землю. И потому нам сейчас не видна поверхность вселенной, та истинная картина природы, которая откроется нашим глазам в минуту так называемой смерти», - пишет в одной из своих статей Архиепископ Иоанн Саи-Францисский (кн. Шаховской), поэт и философ будущего, как о нем говорят. В рассказе «Лошадиная голова» перед нами предстает этот образ — «ослепительная океаноподобность мира»

(красота - сущностная основа света), но Грин показывает, что войти в этот свет может далеко не каждый. Для этого нужно стать личностью, устранить в себе всяческую дисгармонию, очистить себя от тяжести следствий греха и смерти.

Стремлением исследовать «сокровенную сущность человеческой личности» обусловлена общая направленность всего творчества Грина. «Очень легко затеряться в необъятном зле мира», - говорил один из героев его раннего рассказа «Человек с человеком». В этом раннем рассказе, написанном в 1913 году, он вопреки мнению, что «зло,- как это ни странно, - естественное явление», утверждает, что «личность и душа человека неприкосновенны для зла» [1, II, 418]. Это позиция христианская. Грин по-своему продолжает говорить о том, о чем в IV веке писал св. Григорий Нисский: «Человек воистину ставший образом Божиим, ни в чем не уклонившийся от Божиего облика, несет в себе признаки Первообраза и во всем Ему уподобляется, украшая свою душу нетлением, неизменностью и непричастностью к любому злу» (Святитель Григорий Нисский. О жизни Моисея Законодателя. Храм св. Космы и Дамиана на Маросейке, 1999 г., с. 104).

В 1923 году Грин пишет рассказ «Лошадиная голова», в котором вновь утверждает, что зло - это не естественное [2], а противоестественное состояние человека и что «личность и душа человека неприкосновенны для зла».

Религиозный христианский апокастасис есть прежде всего восстановление падшего человека. Чтобы показать, что проблема восстановления стоит перед человеком во всей своей остроте, Грин в романе «Блистающий мир» использует образ «острой раковины с завернутым внутрь краем», которую Друд «подал Христу, чтобы слышал он, как шумит море в сердцах». Судя по описанию, икона может называться «Страстная», но в связи с тем что из нее удалены орудия страстей Господних, а вписан образ нарисованного «технически безукоризненно» компаса, искупающего «общие недочеты живописи», можно предположить, что речь идет об указании пути, на котором достигается бесстрастие, то особое состояние, которое, по прп. Макарию Великому, есть воскресение души прежде тела. Бесстрастие совпадает с нетлением.

Приведем это известное нам описание. «Взгляд божественной девушки был с кротким и важным вниманием обращен к лицу сидящего на ее коленях ребенка, который левой ручонкой держась за руку матери, детским жестом протягивал другую к зрителю, ладошкой вперед. Его глаза- эти всегда задумчивые глаза маленького Христа - смотрели на далекую судьбу мира. У его ног, нарисованный технически так безукоризненно, что несомненно, искупал тем общие недочеты живописи, лежал корабельный компас.

Здесь Руна стала на колени с опущенной головой, прося и моля спасения» (Ш, 174). Это описание соединяется с другим, где на обретение спасения, как на соединение со Христом указывает Друд. Приведем его, немного сократив: «...Друд вышел из рамы, сев у ног маленького Христа. (...) Пришедший взял острую раковину с завернутым внутрь краем и приложил к уху. “Вот шумит море”, - тихо сказал он. - “Шумит... море” - шепнуло эхо в углах. И он подал раковину Христу, чтобы слышал он, как шумит море в сердцах. Мальчик нетерпеливым жестом схватил ее, больше его головы была эта раковина, но, с некоторым трудом удержав ее при помощи матери, он стал так же, как прикладывал к уху Друд, слушать, с глазами устремленными в ту даль, откуда рокотала волна. Затем палец взрослого человека опустился на стрелку компаса, водя ее взад и вперед - кругом. Ребенок посмотрел и кивнул» (Ш, 175).

Как помним, Руна возвращается домой, «спрашивая себя, - стоит ли и можно ли теперь жить?» Как видим, вопрос поставлен о жизни и смерти. Это вопрос о спасении, обретении своего сердца и созидании своей личности. Анализируя гриновские образы, мы уже не раз говорили, что у Грина «сокровенную сущность человеческой личности» являет сердце.

У компаса главное - стрелка. Друд водит ее «взад и вперед - кругом». Это означает неразрывность одного и того же кругового движения. Это и о том, о чем еще говорили пророки, то есть об имени Бога [3] и о том, как прозревает далекую судьбу мира воплотившийся Христос. Поэтому маленький Христос смотрит туда, откуда «рокотала волна». Об этой волне у Грина сказано: «Волна прошла, ушла и больше такой волны не было». Грин указывает на высоту этой волны - «высоту колокольни св. Петра», другими словами высоту учения св. Петра о человеке, о его личности, о его сердце, как на некую точку отсчета. Образ «колокольни св. Петра» может указывать на призыв Апостола Петра: «Господа Бога святите в сердцах ваших» (1 Петр. 3, 15) [5]. Отсюда определение личности. Личность- это сокровенный сердца человек в нетленной красоте... что драгоценно пред Богом (1 Петр. 3, 4). Круговое движение стрелки компаса и указывает на круговое движение имени Иисуса Христа в сердце и одновременно на становление уникальной личности. Молящийся ум входит в духовное сердце. (Вспомним, Друд говорит Тави: «В себе ты найдешь все». «Сердце и есть то место, где обитает Бог»... вселиться Христу в сердца ваши (Евр. 3, 17). А раковина больше головы маленького Христа, очевидно и потому, что христианский апокастасис получает свое завершение в историческом факте смерти и Воскресения Христа, он содержит в себе этот вечно новый завет: «Господа Бога святите в сердцах ваших» (1 Петр. 3, 15). Христос и смотрит в ту даль, где «море шумит в сердцах», и потому, что хотя человек и соединяется в сердце с Богом, сердце остается меньшим, а Бог - большим: «Бог больше сердца нашего» (1 Ин. 3, 20).

В процессе анализа гриновских образов мы находим очень много соответствий того, что сказал своими образами Грин, с тем, что пишет об этом Митрополит Иерофей (Влахос) в своей книге «Православная психотерапия». (Святоотеческий курс врачевания души. Свято-Троицкая Сергиева Лавра 2009. 368 с.) [6]. Отметим лишь то, что личность и сердце, по мысли обоих, рождаются свыше: «Личность - это порождение свыше. В нас вырастает изумительный цветок: ипостась-личность». (Митрополит Иерофей (Влахос). Указ. соч. С. 163). Особенно привлекателен здесь образ цветка. Не о венке ли из цветов, «не увядающих вечно», спрашивает Фрези Грант у Гарвея: «Все ли еще собираете свой венок? Блестят ли его цветы?» (IV, 66). Сказав, что человек - это точка вселенной, Грин смысл этого нетленного цветка выразил с геометрической точностью. Образно говоря, человек как точка Вселенной, став бесстрастной личностью, становится точкой лучистого света, точкой нетленной красоты [7].

Процесс вхождения человеческого духа в область божественной вечности различен для каждого. Особенно показателен в этом плане рассказ «Лошадиная голова». Он дает возможность развернуть самый глубокий анализ о сердце, об уме и душе героя, о том, как «внутри человека проявляются как бы два лица, свет и тьма» - жизнь или смерть души, о том как происходит и как не происходит становление личности, об иерархии, гармонии и дисгармонии, о Зле, с точки зрения древнецерковной антропологии, показать, как глубоко Грин знал законы духовного мира. Это тем более интересно сделать и потому, что в древнецерковной антропологии знания о иерархии, гармонии и симфонии были обязательными. В процессе анализа можно также показать, как близки Грину рассуждения на эту тему древних Отцов Церкви, особенно св. Григория Нисского. Но развернуть необходимый анализ в полной мере мы не можем, поэтому ограничимся только одним планом, как Грин зримо изображает, что несоблюдение стези заповедей становится той стезей-тропинкой, которая приводит гриновского героя к обрыву, к пропасти. Рассказ показателен именно в этом плане.

В рассказе «Лошадиная голова» его герои Добб и Фицрой трудятся над неким «оригинальным планом», вызывающим «привычную мысль о могуществе человеческого ума». Но Фицрой смертельно ненавидел Добба и постоянно мысленно желал ему смерти, потому что любил его жену. Узнав, что Добб сорвался в пропасть, Фицрой захотел дойти до края этой пропасти и торжествовать. Но этого не случилось. На этом же месте он заканчивает и свою жизнь.

В рассказе «Лошадиная голова» перед нами появляется некая «облачная страна», пронизанная сиянием. Вхождение в это ослепительное сияние света равно предвкушению подлинного счастья.

«(...) Скалы, вершины гор, далекие плоскогорья, залитые туманом и светом, на фоне самых колоссальных масс, слитых с небом стеной неподвижного лилового дыма, напоминали облачную страну. Здесь было на что взглянуть, - что могло бы сделать счастливым даже человека без ног и рук, но эта ослепительная океаноподобность мира была теперь вне Фицроя. Она отделялась от него ясным сознанием, что между ней и потерянной навсегда женщиной исчезла связь. Только через нее мог идти сливающий все в одно свет. Фицрой смотрел как смотрят на сломанные часы. Белые, как сталь в лунном свете, хребты горной цепи были неудачной ловушкой его душе - второй сорт, червивое яблоко, рай для бедных».

Природа у Грина одухотворена. Она представлена такими яркими и мощными образами, как «ослепительная океаноподобность мира» и «сливающий все в одно свет». Ведь человеку предстоит войти в этот ослепительный свет [8], предстоит встреча с Богом лицом к лицу, а Бог - это Свет. В этом свете и представлены все дела тех, которые трудятся над проектом, вызывающим «привычную мысль о могуществе человеческого ума». «Все дела их - как солнце пред Ним, и очи Его всегда на путях их». (Книга Сираха. 17. 16). «Присутствие Бога» представлено ослепительным светом, образом «ослепительная океаноподобность мира».

Почему же эта божественная красота, эта «облачная страна», «эта ослепительная океаноподобность мира», которая могла «сделать счастливым даже человека без рук и без ног», не сделала счастливым Фицроя? На первый взгляд, как будто бы ясно: он навсегда потерял любимую им женщину. Но это только на первый взгляд.

Мы видим, что за описанием увиденного им сияющего горнего мира следует предложение: «Белые как сталь в лунном свете, хребты горной цепи были неудачной ловушкой его душе». Сияющему белому свету, горнему миру, противопоставлен белый, холодный, без сияния. Цвет- явление вторичное в сравнении со светом. Это вторичное и есть для Фицроя «второй сорт, червивое яблоко, рай для бедных». Поэтому Фицрой смотрит, «как смотрят на сломанные часы» (IV, 353) [9]. Для Фицроя все оказалось сломанным, потому что сломанным для него оказался по сути дела весь божий свет. Вспомним, человек, по Грину, это «точка Вселенной». Внутреннее состояние сердца и определяет жизнь человека, бытие или небытие этой «маленькой человеческой точки с огромным заключенным внутри миром - точки, окрашивающей своим настроением все схваченное сознанием».

Точка - это то, что не имеет частей. («Начала Эвклида»). Это некая целостность. И Вселенная у Грина представлена образом целостности - это «ослепительная океаноподобность мира». Если говорить об определении мира как некой целостности, то можно предположить, что в основе его лежит некая точность. Используя геометрический образ точности, -«человек, это точка Вселенной», - можем отметить, что по подобию точности этого определения мы обнаруживаем и точность гриновского художественного языка. Сердце человека, по Грину, есть абсолютный центр всего, то есть все. Этот центр, это все и сломалось в Фицрое. Грин и окрашивает это все в черный цвет: и человека, как точку Вселенной, и саму Вселенную; сам подземный мрак становится для Фицроя «отражением черного неба». Сломалось, потому что это все уже было надломлено.

Путь восхождения к красоте этого света, напоминающего счастливую страну, вьется, условно говоря, «как узкая тропинка над склонами двух бездн», которая и оставляет «с глазу на глаз бездну и изменившееся лицо смотрящегося» в нее Фицроя. «Жутким лучом души» он касается мрака, который «безмолвно рассматривает его из пучины «сплошным зрачком». (IV, 356). Зрачок глаза его души («Ум глаз души») соприкоснулся со «сплошным зрачком мрака». Гриновская зарисовка показывает, как лицо мрака соотносится с внутренним лицом Фицроя, выражающим сущность его внутреннего человека, лицо его душевного мрака. Обратимся к св. Григорию Паламе. Вот он пишет: «В самом деле, если солнце, непомерное для самого чистого зрения, даже неповрежденному взору кажется изливающим в своих лучах некую примесь мрака, то как сможет пытающийся рассмотреть его тусклым взором не увидеть в нем «сплошной мрак без примеси света» (Св. Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих. Москва. Канон. 1995, С. 190). Св. Григорий Палама не читал гриновский рассказ «Лошадиная голова». И Грин не был знаком с работами св. Григория Паламы, они были переведены на русский язык уже после смерти Грина. Откуда такие совпадения? Они оттого, что оба мыслят светом. Это проявленный светом образ мышления. Грин художник дает нам зримый образ того, что заповеди Божии нужно исполнять с точностью, казалось бы, он и сам руководствуется наставлениями [10] и нас отсылает поучаться тому, что точность эту должно хранить сердце. Как сказано. «Приклони ухо твое, и слушай слова мудрых, и сердце твое обрати к моему знанию. Потому что утешительно будет, если ты будешь хранить их в сердце твоем, и они будут также в устах твоих. Чтобы упование твое было на Господа, как я учу тебя и сегодня, и ты помни». (Притчи. 22, 17-18). Подспудно здесь совершенно очевидно прозревается ироническая мысль о том, что упованию на «могущество человеческого ума» нужно предпочесть упование на Господа.

Особенность этого мышления в том и состоит, что Грин, как мы уже говорили, мыслит лучом, гармонией лучистого света. Источник зла коренится в воле Фицроя. Укорененность воли ко злу и породило образ «жуткий луч души». Его душа- «сплошной зрачок» мрака без примеси света. Но мы не можем сказать: черная точка, испускающая черный луч. Это- мертвая точка, она никакого луча не испускает. Поэтому Грин и говорит «жуткий луч души». Может ли такое быть? Может! В случае с Фицроем мы имеем дело с крайней степенью дисгармонии: «Фицрой остановился перед стеклом и быстро заглянул в собственные глаза. Даже видя лицо, ему было трудно поместить внутренний мир свой в черты зеркального двойника, - черты были красивы и грустны. Бледность и загар смешались в этом лице с ясностью прозрачных сумерек; выражение не было ни подлым, ни хитрым, лишь в глазах тронулось и исчезло нечто подобное мгновенно вильнувшему хвосту лисы. «Это мое лицо. Я зол. Я жесток. Я рад» (IV, 346). Перед нами ясность смертельного надлома в душе [11]. Причиной является действие страстей. Человек несет в себе признаки Первообраза, и цель его жизни - уподобление Богу. Примат ума в тримерии обусловлен его божественным происхождением. Прп. Никита Стифат говорит о том, что «ум наш, будучи образом Божиим, (...) не допускает в себе движений, далеких от достоинства его и природы». Здесь, как говорится, налицо извращение первозданного закона человеческой жизни, нарушение самого закона иерархической стройности. Движение в глазах', «нечто подобное мгновенно вильнувшему хвосту лисы», указывает на очень далекое от достоинства движение ума героя. Это движение и указывает на лицо внутреннего человека. Двойник человека с красивыми и грустными чертами скрывает лукавство. У него злое, жестокое и лукавое сердце. Этому мы найдем много подтверждений в тексте.

В раздвоенной душе Фицроя, которая может одновременно любить и ненавидеть: «Он не понимал, как ласка, которой было полно его существо, и светлая грусть о недоступной душе, и мольба к ней - могут вместить зло», (IV, 346) и поместилась новая душа с ее змеиным ядом: «Яд начал кипеть с первого дня. Он часто придумывал, как тяжелее и мучительнее надо было бы умереть этому человеку, чтобы утолить безысходное ожидание грома, способного наконец разорвать оцепенение злой и тоскующей любви». Перед нами образ катастатического сердца. Яркий образ такого катастатического сердца, где «змей, как душа в душе», является объектом изучения в гриновском романе «Бегущая по волнам» [12]. Изучению такого сердца придается особенное значение и в древне-церковной антропологии [13].

Как видим, вопрос о внутреннем зле в сердце встает во всей своей остроте. Оно убивает прежде всего своего носителя. Трагедия Фицроя в том, что его обманул и убил его собственный грех и прежде всего тот, который он признавал за собой сам. «Странный мир - мысль, и велика сила ее. Тогда... Все равно, — мысленно я убивал его. Это одно и то же». (IV, 352). Этот грех и есть причина всех грехов и всех бед [14]. «Грех есть, прежде всего, психическая, разумная, интеллектуальная сила, подобно тончайшей жидкости разлитая по сознанию и совести человека, по уму, по душе, по разуму, и она действует через сознание и совесть как составная сила сознания и совести, поэтому люди все соблазны и обманы своего сознания и совести полностью принимают за свои, человеческие, естественные, но не могут ощутить и усмотреть, находясь в состоянии самообмана и закоснелости, что это дьявольская хитрость, дьявольское лукавство, которым диавол повергает человеческий ум, сознание и совесть во всякую смерть, во всякую тьму, из которой они не могут видеть Бога и Божие, поэтому Его часто и отрицают, и хулят, и отвергают», - говорит прп. Иустин Попович. (В кн.: «Великие мысли кратко реченные» Общество Святителя Василия Великого. Санкт-Петербург. 2006, с. 15).

Грех умом и дьявольское лукавство обнажилось: оно «вильнуло хвостом», «тронулось и исчезло». Оно в том и состоит, чтобы увлечь человека в пропасть, и тем более, если «очерк пропасти», прочерченный «острой, черной линией» человек носит в себе сам. Касаясь природы ума, Великий Антоний говорит: «Ум не есть душа, но дар Божий, спасающий душу». Ум стоит на страже естества всей тримерии и призван осуществлять и охранять гармонию (иерархию). Но холодный и бессильный ум Фицроя помочь ему не может.

Вот он стоит на краю пропасти, на той «тропинке, вьющейся над самым обрывом» (IV, 353), долго и тяжело смотрит в трубу, имеющую «условное сходство с головой лошади, закинутой к небу». Увидеть условность этого геометрического подобия можно было «соответственно настроив внимание, «счесть соседние углы скал согнутыми передними ногами гигантского коня, вставшего на дыбы и задом оседающего в пустоту пропасти» (IV, 356). И Фицрой его настраивает. Он находит точку, с которой обнаруживается точное сходство с неясным знаком. Это он сам стяжал душу, полную умственного мрака; это, можно сказать, ложь и отец лжи сотворили в нем обитель. Это и делает его взгляд тяжелым, а каменную фигуру ясно обрисованной, потому что этот обрыв Фицрой носит в себе, поэтому он, «перехватив ее застывшее фантастическое падение в тот момент, когда представил и продолжил его» и увлекается в пропасть призывом падения. Страх «над черным ничем» ставит на четвереньки, отнимает последние силы для торжества. «...Чувство непобедимой равнодушной пустоты в себе, других и внизу явилось ему с ясностью сделанного рукой знака», и он перешагнул к незнающей колебания, вдруг опустившей все повода и тяги холодной улыбке голого «все равно» (IV, 357).

У св. Григория Нисского есть такие рассуждения о корне зла и греха (в мире ангельском). «Некий высший ангел оскорбился созданием человека по образу Божию ... И соблазнившийся ангел, как некий камень разорвав естественные связи с добром, собственною тяжестью катится по скату. Он вводит человека в обман, - «коварно приступает к человеку с обманом, убеждая самому себе нанести смерть и стать самоубийцею» (В кн.: Г. В. Флоровский. Восточные отцы IV века. Москва, 1992, С. 165).

Так произошла встреча с мраком, раскинувшим свою страшную сеть. Грин показывает, что самопознание Фицроя завершается по сути дела пониманием того, отчего он умирает. «Фицрой тоскливо улыбаясь, приписал в слове «тебе» последнюю, перехваченную смертью букву и вывел внизу: «Думаю и люблю. И умираю - потому что носил Зло». Он отделился от скалы и стал вязнуть в мгновенно проносящейся пустоте, - к мраку, «начавшему беспощадно уходить вниз, скрывая все глубже истинное свое лицо. И умирает от мысли: «А если не будет конца»?

Как видим, Фицрой не может не думать о своем личном бессмертии. Каким оно будет? Ведь, следуя логике христианского учения, каждому предстоит встреча с Богом лицом к лицу, (Потому что обличу тебя, представлю пред лице твое грехи твои (Пс. 49, 2).

Итак, в рассказе «Лошадиная голова» Грин поднял очень большую тему, тему сущности человека, его личности. Тему личного бессмертия. Гриновский герой ценой своей жизни подтвердил смысл слов: «Личность и душа человека неприкосновенны для зла». Мы имеем дело с глубиной гриновского прозрения. Зло ведь, как правило, себя скрывает, чтобы сделать человека игрушкой своей силы. Грин же показал нам, что его герой хотел, чтобы зло восторжествовало. Он жил в предвкушении мстительного очарования. Сегодня мы и живем в мире не только страшного нарастания зла, но зачастую и его открытого торжества. Но человек носит на себе печать предназначения к высшей гармонии жизни. Поэтому, как писал уже Архиепископ Иоанн Сан-Францисский: «Всякое обострение в мире зла, уродства, страдания, есть в сущности благовест, небесный зов к усилению в людях, умножению и углублению любви». (Архиепископ Иоанн Сан-францисский (Шаховской). Избранное. Изд-во «Святой остров» Петрозаводск, 1992, С. 451). Уточним в связи с темой нашего разговора о трагической любви Фицроя, речь идет о любви бесстрастной, той, о которой говорит прп. Исайя Отшельник: «Бесстрастие есть та любовь, которой мы должны научиться».

Примечания

1. Здесь и далее цитаты из произведений А. С. Грина приводятся по изданию: Грин А. С. Собр. соч.: в 6 т. М., 1965. Римской цифрой указывается том, арабской - страница.
2. Естественное первоначальное состояние человека определяется древнецерковными аскетическими писателями как систасис (греч.), противоестественное, после падения - катастасис, и восстановление дисгармонии в человеке апокастасис. «Боже сил! Восстанови нас» (Псал. 79,8). (Доктор Philol. И. К. Дунаевская. Основы христианской антропологии. Балтийская Международная академия. Программа управления культурой. Рига, 2009. С. 40).
3. Смысл раскрывается в соответствии с содержанием «Вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его и буду им Богом, а они будут Моим народом», - который Господь Саваоф дает в Ветхом Завете (Иеремия. 31, 33). И тут же: так говорит Господь, Который дал солнце для освещения днем, уставы луне и звездам для освещения ночью, Который возмущает море так, что волны его ревут», Господь Саваоф -имя Ему (Иеремия. 31, 35). Об этом и у Исайи (Исайя 51, 15, 16) и далее Поэтому народ Мой узнает имя Мое: поэтому узнает в тот день, что я тот же, Который сказал: «вот Я!» (Исайя 52, 6).
4. Это может быть и символическое указание, что на этой волне была создана Церковь Христа. На этой волне и пришло Имя Иисуса Христа, Которое «шумит в сердцах».
5. И здесь и выше в сноске 3 и далее - авторы книг Св. Писания.
6. Это и то, почему личность - это сокровенный сердца человек, и для нее подходит только такое определение: «Апостол Петр называет сердце сокровенным человеком: сокровенный сердца человек (1 Петр. 3, 4)». Это действительно то место, где святится Бог: Господа Бога святите в сердцах ваших (1 Петр. 3, 15). И то, что «Личность- это таинственное общение и единение со Христом, поэтому се невозможно определить при помощи научных терминов. (См. Митрополит Иерофей (Влахос). Указ. соч. С. 164). Это и то, что сердце - центр нашей личности, в котором совершается наше общение и единение с Богом (с. 157). И то, что истинная христианская жизнь сокрыта во всей полноте и от самого носителя своего сердца, о духовном и глубоком сердце (Друд говорит Тави: «В себе ты найдешь все»). И об открытии своего сердца («Я всегда любил открытия...» Стиль «Сердце Пустыни»),
7. Образ человека-цветка корнями своими уходит в глубокое прошлое. О том, что человек процветет после воскресения, как цветок, говорит св. Ефрем Сирин: «Умирающие с упованием на Господа ожидают голоса, который пробудит их, и процветают, как цветы, дышащие благоуханием». Или «надеющемуся на Господа сплетен уже венец из цветов, не увядающих вечно». (См. «Великие мысли кратко реченные». Общество Святителя Василия Великого. СПб., 2006. С. 192).
8. Образ, данный в Евангелии для постижения Бога, - Свет. «Я - свет миру» (Ин. 8.12),- говорит о себе Христос. На этот смысл прямо указывает стрелка компаса в приведенном нами описании.
9. Что такое свет? «Свет есть мера и число часов, дней и всего нашего времени. Ведь именно этим светом, хотя тогда еще бесформенным, разграничивалась первая триада наших дней» (См. Быт. 1, 3-13). Дионисий Ареопагит называет солнце мерой и числом часов, потому что оно начинает день;круговорот же дней творит время. Мерой он назвал его потому, что оно измеряет нашу жизнь. (См. Дионисий Ареопагит. О божественных именах. СПб.: Глагол, 1994. С. 101.)
10. Бог есть Свет, Бог и наставляет: «Не писал ли я тебе трижды в советах и наставлении, чтобы научить тебя точным словам истины, дабы ты мог передать слова истины посылающим тебя» (Притчи. 22, 20-21).
11. Обратим внимание, чтобы показать лицо души Фицроя, Грин не использует слово «зеркало», как в случае с Друдом. Напомним: «...я хочу видеть во всяком зеркале только свое лицо». («Блистающий мир»), а использует слово «стекло». Может быть, смыл в том, что Грин следует объяснению св. Григория Нисского, который говорит: «Чтобы увидеть Бога в самом себе, в душе своей, для этого должна она быть чиста и зеркальна»? (См. Г. В. Флоровский. Восточные отцы IV века. М.. 1992. С. 130-131).
12. Отметим попутно. Вписав в икону компас, Грин показал, что универсальным гармонизирующим средством является Иисусова молитва, в которой духовная сила ума является главным гармонизирующим фактором, увлекающим за собою все остальные силы тримерии. См. об этом специальную литературу.
13. Вот его краткое описание: «Оно было как живое... Из левой стороны сердца, прячась и кидаясь внезапно, извивалась отвратительная змея, жаля протянутые вверх руки, полные цветов; с правой стороны вырисовывалась прекрасная голая рука женщины, сыплющая золотые монеты в шляпу старика-нищего. Перед сердцем стоял человек ученого вида, рассматривая его в огромную лупу, и что-то говорил барышне, которая проворно стучала клавишами пишущей машины» (V, 161). Ирония снимается смыслом того, что хотел Грин этим сказать.
14. Дисгармония началась со вселением в человека змея после падения. Преп. Макарий Египетский говорит о змеиной инвазии (внедрения) в момент грехопадения человека: «С того времени как Адам преступил заповедь, змей вошедший сделался господином дома и он есть при душе, как другая душа». Эта новая душа поместилась во внутреннем человеке и стала началом нового психического и логического ряда. См. Добротолюбие, Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1992. Т. 1. Гл. «Мрачное состояние падшего». Также Прп. Макарий Египетский (Добр. 5, 363, 365, со слов св. Иоанна Златоуста) и другие авторы и источи. (Подробно см. Дунаевская И. К. Основы христианской древнецерковной антропологии. Балтийская международная академия, 2009. С. 96.)
15. «Тремя образами грешат люди: умом, словом, делом. Первый грех - есть причина и всех грехов, в каких грешат словом и делом, ибо не ум заканчивает грех, а слово и дело заканчивают то, что изобретает ум». (См. Прп. Симеон Богослов: Великие мысли кратко реченные. СПб., 2006. С. 14.)

Л. А. Мельникова

Автор: Ануфриев А.Е.