Специфика знаний в практической и исследовательской психологии

Практическая психология не только решает собственно практические задачи, опираясь на знания, добытые в исследовательской психологии, но и порождает новые знания о человеке. В частности, большую часть теорий личности составляют именно теории, разработанные психологами-практиками (см., например: Фрейджер, Фейдимен, 2006). Отличаются ли эти знания, рождающиеся в контексте психологических практик, от обычных «исследовательских» знаний? И если да, то чем?

На эти вопросы существуют разные ответы. Зигмунд Фрейд, как известно, считал психоанализ вполне строгой наукой естественно-научного типа, а психоаналитические представления о человеке - столь же объективными, как и физические и химические. Карл Роджерс, напротив, остро ощущал конфликт между позитивистским научным подходом и практической психологией и выделял особые, принципиально важные знания, которые приобретают участники практической психологической работы. Он подчеркивал: эти знания трудно выразить словами, они «становятся частью „меня⁴⁴ и основаны на переживаниях, а не символах», им нельзя научить - они могут возникнуть лишь в личном опыте человека (Роджерс, 1994). Еще один тип знаний, характерный для психологических практик, выделяет А. А. Пузырей - знания, «которые выступают не в функции пассивного „отражения⁴⁴ жизни некоторого естественно существующего объекта, но - в особой инструментальной - психотехнической функции», становясь средством организации своего субъективного опыта и своих действий (Пузырей, 2005, с. 171). Сходную точку зрения высказывает В. М. Розин, разводя «собственно научные знания», «символические описания», являющиеся одновременно знаниями и событиями, и «замышления (проекты) нового человека», связывая два последних вида знаний именно с практической психологией (Розин, 2005). Иное основание для различения знаний в исследовательской (точнее, «теоретико-экспериментальной», ориентированной на естественно-научный идеал) и практической психологии выдвигают А. Л. Журавлев и Д. В. Ушаков (2012): с их точки зрения, основное различие состоит в воспроизводимости знаний в первом случае и их невоспроизводимости во втором.

В этой ситуации очень интересно проанализировать специфику знаний в практической психологии, опираясь не на ее теоретические конструкты и представления, а на возможно более конкретный эмпирический материал, т. е. взять стенограмму осуществленной практической психологической работы и выделить те виды знания, которые можно из этой работы извлечь, а затем соотнести их со знанием, характерным для исследовательской психологии. Решению этой задачи и посвящена настоящая статья. Эмпирическим материалом для нашего анализа станет стенограмма одного сеанса человекоцентрированной психотерапии К. Роджерса, прокомментированная самим автором этого подхода (Роджерс, 2009а). Эта работа давно признана классической и входит в золотой фонд практической психологии (см.: Орлов, 2012). Но прежде, чем к ней обратиться, уточним основные понятия.

Основные понятия. Предметные и субъектные знания

В понимании знания мы будем опираться на современную неклассическую эпистемологию в варианте В. А. Лекторского, согласно которой знание отличается от верования наличием обоснования, которое не может быть абсолютным, но может быть в той или иной степени «надежным» (Лекторский, 2009). Кроме того, эта эпистемологическая позиция предполагает, что познающий субъект изначально включен в реальный мир и систему отношений с другими субъектами и «познание осуществляется реальным человеческим существом, действующим в мире и вступающим в коммуникацию с другими» (там же, с. 22). Предполагается также, что существует многообразие форм и типов знания и что знание может быть как явным, в том числе и выраженным в тексте, в высказываниях, так и неявным, несознаваемым.

Исследовательскую психологию мы будем понимать как всю совокупность исследований, направленных на получение знаний о психике, поведении и деятельности людей, подразумевая, что в разных школах и направлениях и психика, и поведение, и деятельность могут пониматься неодинаково. При этом мы исходим из того, что исследования могут быть существенно различными: номотетическими и идиографическими, экспериментальными и феноменологическими, количественными и качественными. Таким образом, исследовательская психология в нашем понимании оказывается существенно шире, чем выделяемая А. Л. Журавлевым и Д. В. Ушаковым (2012) теоретико-экспериментальная психология, опирающаяся «на эксперимент или воспроизводимое исследование».

Знания о человеке, получаемые в исследованиях разных типов, могут сильно отличаться друг от друга и по содержанию, и по процедурам обоснования, однако объединяет их то, что все они получены в результате особой деятельности психолога - исследовательской деятельности, целью которой является получение знания. В контексте этой деятельности психолог занимает позицию познающего субъекта, которому противостоит объект познания. В качестве такового могут выступать другие люди или даже сам психолог (например, в ситуации интроспекции или самоанализа). Принципиально важно, что все взаимодействие психолога со своими испытуемыми или респондентами подчинено целям исследования и выстраивается в горизонте познавательного отношения. Иначе говоря, объект познания в своем взаимодействии с познающим субъектом не обладает ни правом выдвигать свои собственные цели, ни правом голоса в оценке исследования, а субъект познания старается не вносить в процесс познания ни свои чувства, ни иные проявления своей человеческой субъективности и пристрастности.

Для получения знаний мы должны выделить предмет исследования, т. е. определить, знание о каких конкретно сторонах и аспектах жизни объекта познания мы хотим получить. Предмет исследования - это особая реальность, конструируемая исследователем с использованием различных концептуальных средств (Юдин, 1978). Он принципиально отличен и отделен от познающего субъекта, их соединяет лишь отношение познания. Получаемое знание описывает и характеризует предмет исследования и в идеале ничего не говорит о познающем субъекте, он должен как бы вынести себя за скобки. Такое знание предполагает использование предметных понятий, для каждого из которых «должна существовать некая процедура, подставляющая под него объект, на который мы могли бы указать другими средствами, а именно -эмпирическими средствами наблюдения и опыта» (Мамардашвили, 2009, с. 93). Назовем такое знание предметным. Оно соотнесено со специально выстроенным предметом исследования, в явном и развернутом виде сформулировано (обычно, в качестве выводов из исследования), строится с использованием предметных понятий и может быть сообщено любому человеку, освоившему понятийный аппарат данной науки или исследовательской области. Что касается обоснования предметного знания, оно является существенно разным в случае экспериментальных и феноменологических, количественных и качественных исследований (см.: Квале, 2003; Корнилова, Смирнов, 2006; Бусыгина, 2013; Мельникова и др., 2014; Мельникова, Хорошилов, 2014).

Практическую психологию мы будем понимать в достаточно узком смысле этого слова - как практику работы психолога с теми конкретными людьми, которые обращаются к нему за помощью и содействием в реализации своих запросов и целей. Это могут быть люди, которые обращаются за помощью в решении каких-либо своих жизненно-психологических проблем, и тогда речь идет о психологической помощи, психологическом консультировании или немедицинской психотерапии. И это могут быть люди, которые ставят перед собой задачи личностного и психологического саморазвития и, желая продвинуться в решении этих своих задач, участвуют в психологических тренингах, семинарах и мастерских - в этом случае речь идет о психологическом образовании и содействии в личностном и психологическом саморазвитии.

Как и в случае исследовательской психологии, получаемые в практической психологии знания могут сильно разниться и по содержанию, и по процедурам обоснования. При этом их объединяет то, что все они получены в результате практической деятельности психолога-деятельности, главной целью которой является не получение знания, но помощь и содействие людям (клиентам, участникам тренингов и мастерских) в решении их задач и в осуществлении целей и запросов. А для получения знания мы должны занять рефлексивную позицию по отношению к проделанной практической работе (Роджерс, 1994). Отношения между психологом и человеком, с которым он работает, в разных направлениях практической психологии могут строиться неодинаково. Однако в любом случае их взаимодействие выстраивается в горизонте не познавательного отношения (познающий субъект и познаваемый объект), а как взаимодействие двух активных субъектов, каждый из которых ставит перед собой свои цели и задачи, обладает субъективным опытом и привносит его во взаимодействие, а кроме того, имеет в этом взаимодействии право голоса.

В контексте практической деятельности предмет исследования не является необходимым, и до тех пор, пока мы не встаем в рефлексивную позицию по отношению к осуществленной практике, мы его не выстраиваем. Тем не менее определенные знания в ходе практической психологической работы могут быть получены. Прежде всего это те особые знания, которые «становятся частью меня», на которые указывает К. Роджерс и некоторые другие авторы (например: Джендлин, 2013). Описывая их, Роджерс подчеркивал, что они сильно отличаются от тех знаний, которые нам наиболее привычны. Их сущность заключается в том, что они являются «одной из сторон открытия самого себя» (Роджерс, 1994, с. 257). Эти знания основаны на опыте, который мы непосредственно пережили, а не на том, к чему мы пришли посредством умозаключений, услышали от других или прочитали в учебнике. Их трудно выразить словами сколько-нибудь полно, а самые глубокие из них выразить словами «почти невозможно». Будучи сформулированы словами, они кажутся очень простыми, например: «Я действительно чувствую к нему ненависть», «Я боюсь чувствовать себя зависимым», «У меня на самом деле есть чувства любви и нежности», и т.д. (там же, с. 256). Несмотря на свою кажущуюся простоту, эти знания крайне важны для человека, ибо они выражают пережитое нами и становятся частью нас самих. Принципиально важно также, что этим знаниям нельзя научить привычными способами, их нельзя сообщить, передать другому человеку. Роджерс подчеркивает, что «обучение разрушит научение. Так, я мог бы учить клиента, что для него безопасно быть самим собой, что не опасно свободно сознавать свои чувства и т. п. Чем больше он это изучал бы, тем меньше он овладел бы этим знанием, которое возникает лишь в опыте, имея значимость для клиента и принадлежа его ,,Я“» (там же, с. 257). И самое большее, что может сделать один человек, чтобы содействовать другому в получении таких знаний, «это создать определенные условия, которые делают это знание возможным» (там же, с. 257).

Таким образом, эти знания - в отличие от предметных - можно назвать субъектными: они соотносятся не с каким бы то ни было предметом, а с опытом переживания субъекта, и они принципиально неотчуждаемы от субъекта, их нельзя передать другому. Что является обоснованием такого знания? Иначе говоря, чем оно отличается от верования? Оставим пока этот вопрос открытым и вернемся к нему ниже, при рассмотрении конкретной практической работы.

Субъектные знания, получаемые из опыта переживания и не передаваемые другому человеку обычными способами, могут относиться не только к познанию самого себя. Они возникают и в процессе практического овладения своей профессиональной (или иной) деятельностью. В частности, К. Роджерс описывает несколько важных для его профессионального становления случаев, когда переживание сильного разочарования в значимом для него авторитете или в самом себе резко изменяло его представления о том, как нужно работать и какие действия с его стороны оказываются действительно полезными для продвижения клиентов в решении их проблем. И именно переживание такого рода ситуаций помогло ему нащупать тот способ работы, который впоследствии стал для него ведущим (Роджерс, 1994, с. 51-53).

Важно подчеркнуть, что с субъектными знаниями мы встречаемся не только в практической психологии. Иные по содержанию, но столь же неотчуждаемые от субъекта и так же соотносящиеся не с эмпирическими предметами, а с опытом субъекта знания мы находим в философии. Они выстраиваются на основе понятий-символов, принципиально отличных от предметных понятий (Мамардашвили, 2009). Если для последних всегда должна существовать процедура, подставляющая под них объект, на который можно указать эмпирическими средствами наблюдения, то понятия-символы создаются не для того, чтобы соответствовать объекту и «не имеют предмета как того, что извне определяет их» (Мамардашвили, 2009, с. 93). Предмет мысли в этом случае «создается актом мышления о нем и вне этого акта не существует» (там же). В качестве примеров таких понятий-символов М. К. Мамардашвили приводит философские понятия Я, Бога, добра, личности. Он подчеркивает, что такие понятия указывают на «фундаментальную особенность самого человеческого феномена - на то, что человек, очевидно, есть искусственное существо», создающее себя самого особым усилием трансцендирования, усилием выхода за существующие порядки и существующие психические механизмы (там же, с. 93-94).

Ключевая разница между предметными и субъектными знаниями состоит в отнесенности первых к тому или иному объекту, доступному эмпирическому наблюдению, тогда как вторые соотносятся с опытом переживания или актами деятельности, которые принципиально неотчуждаемы от самого субъекта. Именно поэтому субъектные знания трудно выразить словами сколько-нибудь полно и невозможно «передать» другому человеку - тому, кто не про-

Рис. 1. Схематическое представление предметных и субъектных знаний

делал соответствующей работы переживания, мышления, осмысления и т. д. Схематически это различие предметных и субъектных знаний представлено на рисунке 1.

Обратимся теперь к стенограмме конкретной практической психологической работы и рассмотрим, какие знания из нее возможно извлечь.

Интервью К. Роджерса с Джен: психотехническое взаимодействие и его непосредственные результаты

Объясняя суть своего человекоцентрированного подхода, Роджерс указывает, что «иногда одно интервью, если оно осуществляется как изменяющееся отношение между терапевтом и клиентом, может стать иллюстрацией целого ряда аспектов терапевтического процесса» (Роджерс, 2009а, с. 147). Именно таким, по его мнению, и было получасовое интервью с Джен, вызвавшейся быть клиентом в демонстрационном интервью на семинаре в Йоханнесбурге. Воспользуемся опубликованной и прокомментированной Роджерсом стенограммой этого интервью для того, чтобы выделить и обсудить те виды знания, которые могут быть получены в практической психологической работе.

Интервью К. Роджерса с Джен. В работе Роджерса с Джен отчетливо различимы несколько отдельных этапов.

Первый этап - это время непосредственно перед началом интервью, когда Джен и Роджерс сели друг напротив друга и Роджерс предложил немного помолчать. Роджерс использовал это время для того, «чтобы забыть технические тонкости и сфокусироваться на том, чтобы быть обращенным к Джен и открытым ко всему, что она может выразить» (там же, с. 147). Одновременно он предположил, что и Джен может нуждаться в этих нескольких минутах тишины, чтобы успокоиться; Джен с этим согласилась.

На втором этапе Джен рассказывает о том, что ее беспокоит и выделяет две свои проблемы: «страх перед браком и рождением детей» и «старение». Действия Роджерса на этом этапе направлены на достижение двух целей. Во-первых, он хочет «сделать так, чтобы для нее было полностью безопасно выражать себя», для этого он отмечает ее чувства и задает неспециальные, непугающие вопросы и, во-вторых, он старается «воздерживаться от всего, что задавало бы какое-либо направление или же предполагало какую-либо оценку» (там же, с. 148).

На третьем этапе безопасные отношения между Роджерсом и Джен уже установлены и Джен «использует безопасность отношения, чтобы исследовать свой опыт» (там же, с. 148). Она начинает более точно и дифференцированно понимать, чего именно она боится и чего она хочет, и находит точные слова для выражения своего страха: это страх «быть пойманной» браком, аналогично тому, как она чувствует себя «пойманной» своим возрастом. Исследование ее внутреннего опыта становится действительно совместным: Роджерс в своих репликах идет чуть дальше того, что было сказано Джен, она, в свою очередь, вмешивается, чтобы завершить за него его предложения. Настроенность собеседников друг на друга усиливается и возникает особое общее поле опыта. В этом поле становятся возможными продолжительные паузы, каждая из них позволяет Джен обратиться к новым аспектам своего опыта. Роджерс искренне откликается на высказываемые Джен переживания, поддерживает ее внутренний поиск и одновременно последовательно уклоняется от ее попыток поставить его в позицию авторитета, «доктора», который предложит решение. Особое внимание Роджерс уделяет поддержанию позитивных элементов Я-концепции Джен - благодаря этому в фокусе внимания Джен оказывается «маленькая непослушная девочка», которую ей раньше нравилось изображать. Роджерс тут же подхватывает этот образ - и состояние Джен в этот момент резко изменяется: ей становится весело, она смеется и подчеркива ет, что когда она изображает маленькую непослушную девочку, «это хорошо действует!». Возвращаясь к своему чувству пойманности, Джен говорит о том, что ей очень хочется найти человека, друга, который бы ее понимал и помог бы ей пережить этот трудный период.

Четвертый этап становится своеобразной кульминацией интервью. Джен «испытывает всю глубину своей безнадежности: неспособность справиться со своими страхами, ожидание поддержки, убежденность в том, что помощь должна приходить извне», и Роджерс проходит этот «путь разочарования» вместе с ней. В какой-то момент у него внутри возникает интуитивный отклик, который «хочет быть высказанным», и он рискует его выразить, предупреждая клиентку, что его мысль «может показаться глупой». Отклик состоит в том, что одним из друзей Джен, который в состоянии помочь ей выйти из этой мучительной для нее ситуации, могла бы стать «та живая непослушная девочка, которая живет внутри». Сначала Джен озадачена. Затем она признает, что за последнее время растеряла большую часть этой непослушной маленькой девочки. Роджерс снова рискует отреагировать чисто интуитивно и со смехом предлагает ее поискать. Джен включается в игру и общая тональность разговора сильно меняется: участники диалога начинают смеяться и шутить о серьезных вещах. Комментируя этот эпизод, Роджерс подчеркивает чрезвычайную значимость и ценность таких интуитивных откликов и поясняет: «В эти моменты я нахожусь, возможно, в слегка измененном состоянии сознания, живу в мире клиента в полной гармонии с этим миром. Мой бессознательный интеллект принимает на себя ведение дел. Я знаю гораздо больше, нежели осознает мой сознательный разум. Я не формирую мои реакции сознательно, они просто возникают во мне, из моего неосознанного ощущения мира другого человека» (там же, с. 153-154). Кульминация достигается в момент, когда на высказанное Джен сомнение в том, что она «все еще может быть непослушной маленькой девочкой», несмотря на то, что она становится старше, Роджерс отвечает: «Ну, я не знаю - мне только 80, и я все еще могу быть непослушным маленьким мальчиком» (там же, с. 154). Джен смеется и весело отвечает, что на это ей нечего сказать. А затем после паузы возвращается к тому, что ее тревожит, и спрашивает Роджерса о том, изменит ли это ее чувства в отношении брака. Роджерс, как и обычно, не дает ей ответа. Он признает важность вопроса, говорит о том, что он чувствует, как сильно Джен не хватало этой маленькой девочки внутри себя в последнее время, и переформулирует вопрос, обращая его к самой Джен: «Если бы вы были лучшим другом для маленькой девочки внутри себя, стали бы вы меньше бояться риска, связанного с браком?» (там же, с. 154). На что Джен отвечает, что он «попал в самую десятку».

Последний, пятый этап состоит в завершении совместной работы. Готовность Джен шутить Роджерс оценивает как показатель того, что она может закончить общение без какого-либо дискомфорта. Непосредственно после интервью Джен благодарит Роджерса и говорит участникам семинара, что ей кажется, что она нашла ответ. Это можно было бы рассматривать просто как вежливость, комментирует Роджерс, если бы не разговор с Джен, состоявшийся у него на следующий день - он ясно показал, что начатый в ходе интервью процесс самоисследования и нахождения внутренних опор продолжается теперь внутри Джен.

Психотехническое взаимодействие и его результаты. Процесс, который описывает здесь Роджерс, можно назвать психотехническим взаимодействием. От психотехнического действия (см.: Пузырей, 1986, 2005) он принципиально отличается тем, что в рассматриваемой ситуации два действующих субъекта, и оба они активны и направлены друг на друга, так что у них возникает общее пространство опыта, в котором реплики Роджерса продолжают реплики Джен и наоборот. Как пишет Роджерс в другой своей статье, в процессе работы он и клиент вступают в общее поле «безграничного существования в опыте переживания, возникающего между клиентом и мной» (Роджерс, 20096, с. 126). И результаты такого процесса определяются не одними только действиями Роджерса, а именно его взаимодействием с человеком, который сидит напротив него и активно исследует и переживает свой собственный опыт. Важность вклада клиента в общий процесс становится очевидной, если вспомнить описанный Роджерсом (2002) случай, когда процесс его человекоцентрированного взаимодействия с клиенткой привел к его собственному серьезному эмоциональному расстройству. Психотехническим же это взаимодействие является в силу того, что его содержанием является работа по постановке и решению психологических задач, важных для Джен в контексте ее жизни в момент интервью. При этом мы исходим из различения психотехники и психотехнологии, предложенного М.П. Папушем (2001). Под психотехникой мы будем понимать индивидуальное, личное искусство или умение решать психологические задачи («обращаться с психикой», в терминологии М. П. Папуша), тогда как отчужденный от человека режим обработки психики для получения заранее заданных результатов мы будем называть психотехнологией.

Результаты описанного Роджерсом психотехнического взаимодействия можно разделить на собственно практические и знаниевые.

К собственно практическим результатам относятся изменения в самоощущении Джен в ходе интервью, новое понимание ею самой себя и своих задач и запуск внутренней работы, которую она далее продолжила самостоятельно. Возможно, определенные практические результаты получил и сам Роджерс - во всяком случае, мы можем это предположить на основании других его работ. В частности, он указывал, что терапевт в том или ином случае разрешил себе «соскользнуть в поток становления», позволяет ему все более бесстрашно делать этот шаг в каждый следующий раз (Роджерс, 1994, с. 255).

Знаниевые результаты психотехнического взаимодействия - это те знания, которые могут быть извлечены из самого взаимодействия и из его описания К. Роджерсом, включающего в себя как стенограмму интервью, так и его развернутые комментарии. Вполне естественно, что извлекаемые знания будут разными для разных субъектов. В частности, они будут разными для Джен, для Роджерса и для читателей его статьи.

Джен получила субъектное знание, являющееся знанием себя (в отличие от предметного знания о себе, которое она могла бы получить, например, пройдя психологическое тестирование и ознакомившись с его результатами). Она стала лучше знать себя саму: осознавать существование тех частей опыта, о которых она забыла («маленькая непослушная девочка»), яснее представлять проблемные моменты своей жизни («ощущение пойманности своим возрастом», «страх пойманности браком», потеря большей части «непослушной маленькой девочки»). Вполне вероятно, что это новое знание Джен лишь отчасти осознается ею, значительная его часть может быть неосознаваемой, не становясь от этого менее важной и действенной. Здесь уместно вернуться к вопросу об обосновании знания себя, который мы задавали выше. Существует, как минимум, два способа проверки и обоснования этого знания. Во-первых, возможность проверки и обоснования содержит стенограмма интервью: она позволяет детально и пошагово проследить, как рождается это знание, в какой мере оно возникает из опыта самой Джен, и какой вклад в него вносит психолог. Во-вторых, Джен может обратиться к этому новому знанию себя вне контекста беседы с Роджерсом и проверить, не противоречит ли оно ее непосредственно пережива емым «осязаемым чувствам» (термин Ю. Джендлина), когда она находится не в общем поле опыта с Роджерсом, а наедине с самой собой.

Помимо знания себя, Джен могла получить еще и знание Другого, в данном случае знание Роджерса. Это знание того же порядка, что и знание себя: его трудно выразить словами сколько-нибудь полно, оно основано на переживаниях, его нельзя передать другому, оно очень важно для человека. Если знание себя является одной из сторон открытия самого себя, то знание Другого есть одна из сторон открытия других людей, другого человека как такового.

О знаниях, которые мог получить из опыта работы с Джен Роджерс, мы можем лишь догадываться. В частности, можно предположить, что и сам Роджерс извлек из этого интервью определенное знание себя - ведь, описывая этот тип знания, он указывал, что и терапевт его приобретает при взаимодействии с клиентом, хотя и в меньшей степени, чем последний (Роджерс, 1994). Кроме того, Роджерс, как и всякий психолог или психотерапевт, мог извлечь из опыта своей работы более детальное и дифференцированное знание о самом процессе психотехнического взаимодействия. Во всяком случае, выделяя значимые моменты этого интервью, он анализирует свои успешные и не очень успешные шаги и обращает внимание на их результаты. И, вероятно, он получил определенное знание Джен (отличное от знания о Джен, которое могло бы стать результатом ее психологического обследования), что, вероятно, в той или иной степени расширило и обогатило его знание людей в целом.

Предметные знания, которые можно извлечь из интервью

Принципиальной особенностью данного интервью как источника знаний является то, что его стенограмма была опубликована и прокомментирована Роджерсом. Это делает его фактом, из которого могут извлечь знание не только сами собеседники и наблюдавшие за их беседой участники семинара, но и все, кто возьмет на себя труд внимательно прочитать стенограмму интервью и развернутые комментарии Роджерса. Разумеется, позиции и цели читателей могут быть разными, и, соответственно, разными окажутся и извлекаемые ими знания. Попробуем прочитать этот текст глазами психолога-исследователя и психолога-практика поочередно и сравнить особенности получаемого знания. Конечно, разные практики и разные исследователи могут извлекать из этого описания разные знания, и наша задача отнюдь не состоит в попытке охватить все эти знания в полном объеме. Опираясь на различие базовых целей исследователя и практика, мы выделим и сравним возможные виды знаний, которые можно извлечь при занятии исследовательской и практической позиций.

Взгляд из позиции исследователя: предметное знание. Мы должны прежде всего выделить предмет исследования, т. е. определить, знание о чем конкретно мы хотим получить. Таким предметом может быть личность Джен или личность Карла Роджерса, особенности психотехнического взаимодействия в человекоцентрированном подходе, осознание человеком своего эмоционального опыта, расхождение между обращенным к другим «фасадом» и «человеком внутри» и т.д. Очерчивая предмет исследования, мы тем самым ставим себя в позицию познающего субъекта, объективно и беспристрастно рассматривающего и анализирующего взаимодействие психолога и клиентки. Полученное нами знание будет претендовать на универсальность и общезначимость, на то, чтобы описывать и характеризовать предмет исследования безотносительно к нам самим.

На мой взгляд, наиболее интересные предметные знания, извлекаемые из стенограммы интервью, относятся к выделению тех компонентов психотехнического взаимодействия, которые делают возможными личностные изменения человека. Изменение Джен на протяжении этой короткой (получасовой) сессии очень заметно. В начале интервью мы видим человека, которого пугает его будущее, который, по его собственным словам, близок к панике, не уверен в себе и хочет просто убежать от всех своих проблем. Через полчаса состояние Джен совсем иное: она способна шутить о важных для нее вещах и, что еще более существенно, она ощутила точку опоры внутри себя. При этом ее проблемы не исчезли, напротив, она смогла прочувствовать их более полно и детально, однако они уже не вызывают у нее паники. А слова, которые она сказала Роджерсу на следующий день, показывают, что эффект интервью не был чисто ситуативным, что интервью запустило процесс внутренней работы, которая была продолжена самой Джен.

Объяснять это изменение можно по-разному. Карл Роджерс связывает эффект интервью с самоисследованием и самопознанием, с высвобождением актуализирующей тенденции, присущей каждому человеку как живому организму. И, опираясь на свой многолетний опыт, выделяет три условия, при которых такого рода изменения происходят: а) подлинность, искренность и конгруэнтность терапевта; б) принятие, забота и безусловное позитивное отношение; в) эмпатическое понимание. Фактически, все эти условия описывают определенные межличностные действия психолога по отношению к человеку, работающему со своим опытом:

а) психолог искренне выражает себя, «открыто проживает чувства и установки, которые имеют место в данный момент» (Роджерс, 2009а, с. 144), а не отгораживается от клиента своим «профессиональным или личностным фасадом»;
б) психолог безусловно принимает и признает человека, принимает любое его непосредственное переживание и позитивно относится к нему без каких бы то ни было условий;
в) психолог «точно воспринимает чувства, личностные смыслы, переживаемые клиентом, и передает это воспринятое понимание клиенту» (там же, с. 145).

В интервью с Джен участвуют все эти действия, благодаря ним возникает особое пространство совместного опыта и совместного поиска. Роджерс описывает это пространство как пространство дружеского общения. И в этом пространстве он не хочет вести Джен, поскольку он доверяет ее бессознательной мудрости, лучше него знающей путь к источникам страшащих ее проблем. Одновременно он не хочет и «отставать в своем понимании, потому что тогда исследование может стать слишком пугающим для нее» (с. 155). Он хочет «быть на ее стороне», то отставая на один шаг, то забегая на шаг вперед и «предпринимая бросок вперед» лишь в том случае, если им «руководит интуиция».

Признавая наличие и важность всех этих межличностных действий психолога, мы можем, однако, усомниться в том, что позитивный эффект интервью полностью определяется самоисследованием, самопознанием и высвобождением актуализирующей тенденции. Текст стенограммы позволяет предположить, что в создаваемом действиями Роджерса пространстве совместного опыта происходит не только самоисследование и самораскрытие Джен в особых условиях принимающего и доверительного общения, но и некоторые другие, не менее важные процессы. Конечно, и самоисследование, и самораскрытие действительно имеют место. Однако, помимо этого, стенограмма зафиксировала и еще один очень существенный вид психологической работы: совместное выстраивание, или выращивание, новой личностной позиции Джен в поле переживаемого общего опыта. Иными словами, я считаю, что новая личностная позиция, кристаллизовавшаяся в образе «маленькой непослушной озорной девочки внутри», не была просто открыта в результате осознания, самораскрытия и самоисследования, но была именно выстроена или выращена Карлом Роджерсом и Джен в процессе их совместной работы. В частности, «непослушный маленький мальчик», каким ощущает себя 80-летний Роджерс, сыграл в этом немаловажную роль. Для подтверждения правомерности такой интерпретации обратимся к тексту стенограммы.

Начинается эта линия работы с того, что Джен рассказывает о противоречии между испытываемыми ею сильными и глубокими страхами и тем благополучным фасадом, который она демонстрирует окружающим. Роджерс подхватывает ее слова: «Итак, для постороннего наблюдателя у вас все замечательно. Но Джен внутри -не такая. Джен внутри - совсем другая». Джен делает паузу и затем говорит, что она ужасно нервничает, на что Роджерс успокаивает ее и отвечает, что он «знакомится с маленькой испуганной Джен внутри». В ответ Джен констатирует, что «доктор Карл» все лучше ее понимает, и вспоминает, что раньше ей часто нравилось изображать маленькую непослушную девочку. Таким образом, сначала в диалоге появляется «маленькая испуганная Джен внутри», затем «маленькая непослушная девочка», которую Джен нравилось изображать. Причем Джен тут же комментирует: «И это хорошо действует!».

Далее собеседники от этой темы уходят, а через несколько тактов диалога Роджерс выражает желание, чтобы эта «непослушная маленькая девочка» стала другом Джен. При этом он соединяет два прежних образа («маленькая испуганная Джен внутри» и «маленькая непослушная девочка», которую Джен нравилось изображать) в один и отождествляет его с «настоящей Джен»: «пугливая маленькая девочка, непослушная маленькая девочка, настоящая вы, которая редко проявляется» (там же, с. 153). После этого в репликах Джен и Роджерса идет насыщение этого образа смыслами и позитивными эмоциями. И завершается выстраивание позиции «маленькой непослушной девочки», которая «умеет выходить из разных ситуаций» следующим микродиалогом: на сомнения Джен в том, что, становясь старше, она все еще может быть непослушной маленькой девочкой, Роджерс спонтанно реагирует тем, что ему «только 80» и он «все еще может быть непослушным маленьким мальчиком». Как мы уже упоминали, Джен весело смеется и в тон Роджерсу отвечает, что на это ей нечего сказать. Затем делает паузу и, возвращаясь к тому, что ее тревожит, спрашивает Роджерса о том, изменит ли это ее чувства в отношении брака. Не давая ей прямого ответа, Роджерс признает важность вопроса, говорит о том, что он чувствует, как сильно Джен не хватало этой маленькой девочки внутри себя в последнее время, и переформулирует вопрос, обращая его к самой Джен: «Если бы вы были лучшим другом для маленькой девочки внутри себя, стали бы вы меньше бояться риска, связанного с браком?» (там же, с. 154). На что Джен отвечает, что он «попал в самую десятку». На этом интервью фактически завершается, и разговор Джен с Роджерсом на следующее утро свидетельствует о том, что она готова самостоятельно продолжить начатую вместе с Роджерсом работу.

Открыть и обнаружить в процессе самопознания Джен могла бы только то, что уже было в ее опыте до начала психотехнического взаимодействия: условно говоря, «испуганную маленькую девочку» и «непослушную маленькую девочку, которую ей нравилось изображать». А вот новая позиция Джен по отношению к самой себе и своей жизни, включающая в себя и «испуганную маленькую девочку», и «непослушную маленькую девочку», и весь опыт принятия себя в ходе интервью - это есть нечто новое, небывалое, чего прежде в опыте Джен просто не существовало (ср.: Пузырей, 2005, с. 271-272). Это особый опыт «меня-какой-я-могу-быть», который рождается внутри диалога с Карлом Роджерсом и кристаллизуется в образе «маленькой непослушной девочки». Иными словами, Джен не просто открывает новое понимание себя, но переживает новый опыт себя, символом которого становится образ непослушной маленькой девочки.

Отдельного рассмотрения заслуживает вклад в психотехническое взаимодействие самой Джен. С самого начала она готова сотрудничать, раскрывать свой опыт и предпринимать усилия по его пониманию. При этом она не просто называет волнующие ее проблемы в общей форме, но и отважно начинает исследовать вместе с Роджерсом свои чувства и переживания, постоянно расширяя область своего осознавания. Интересно и ее отношение к ответственности за исход интервью: с одной стороны, она воспринимает Роджерса как авторитетного доктора, который может дать ответ на ее вопросы, с другой - она активно старается помочь ему в его работе по помощи ей. Таким образом, это человек, который не ждет пассивно, чтобы ему помогли, но готов предпринимать усилия и искать ответы на свои вопросы в создаваемом действиями Роджерса пространстве особого совместного опыта.

Таким образом, в психотехническом взаимодействии Роджерса и Джен мы можем выделить целый ряд взаимосвязанных компонентов:

а) работу Роджерса, направленную на установление и поддержание безопасных доверительных отношений, на создание общего поля опыта (эта работа складывается из искреннего и конгруэнтного выражения себя, безусловного принятия Джен Роджерсом и его эмпатического понимания);
б) активные действия Джен по «помощи доктору Карлу»;
в) совместное исследование субъективных переживаний Джен, приводящее к расширению сферы осознавания ею своих чувств и переживаний;
г) побуждение Джен Роджерсом самой отвечать на возникающие у нее вопросы;
д) интуитивные отклики Роджерса, возникающие из его «неосознанного ощущения мира другого человека»;
е) рождение и выращивание внутренней позиции «непослушной маленькой девочки», которая представляет собой одну из возможных внутренних опор для последующего самостоятельно поиска Джен «утраченных частей самой себя».

Можно предположить, что каждый из этих компонентов внес вклад в те изменения, которые произошли с Джен. Соответственно, логично предположить, что отсутствие любого из этих компонентов серьезно затруднило бы процесс движения Джен от растерянности и страха перед будущим в начале интервью к обретению почвы под ногами в его конце и на следующий день. Эти предположения основаны на тексте стенограммы, представленной Роджерсом, и мы можем рассматривать их как предметное знание о существенных компонентах психотехнического взаимодействия в человекоцентрированном подходе. Разумеется, в качестве предметного знания они обладают статусом гипотезы, требующей дальнейшей проверки. Эту гипотезу проверить вполне реально, если иметь некоторое количество столь же полных стенограмм.

Представленная Роджерсом стенограмма и его комментарии к ней дают возможность выделить и другие предметы исследования. В частности, А. Б. Орлов (2012) делает предметом своего анализа не психотехническое взаимодействие психолога и клиента, а саму работу Роджерса и извлекает из описания интервью с Джен следующие принципы работы Роджерса:

- позиционирование психолога: позиция, свободная от предварительных знаний и гипотез о клиентке, свободная от какого бы то ни было доминирования по отношению к ней;
- речевая работа: озвучивание ситуации клиентки, ее чувств и переживаний ее собственными словами и выражениями. Речевая работа направлена на сверку понимания Роджерса с пониманием самой клиентки;
- делегирование ответственности клиенту;
- доверие психотерапевта к самому себе.

В результате мы получаем иной вариант предметного знания, также обладающий статусом гипотезы, которую возможно проверить. Вполне очевидно, что отчасти сформулированные А. Б. Орловым принципы работы К. Роджерса содержательно совпадают с выделенными нами компонентами психотехнического взаимодействия, отчасти дополняют их.

Еще один вариант предметного знания - о «моментах, характерных и для человекоцентрированного подхода в психотерапии, и для любого помогающего взаимоотношения» - выделяет на основе своего интервью с Джен сам Карл Роджерс. Отчасти эти моменты совпадают с теми условиями позитивных личностных изменений, которые он приводит в начале своей статьи, отчасти конкретизируют и расширяют их. Подводя итоги интервью, Роджерс выделяет пять важных моментов:

- безоценочное принятие психологом «каждого чувства, каждой мысли, каждого смысла, каждого изменения направленности, которые Джен обнаруживает в своем опыте»;
- глубокое понимание чувств и личностных смыслов, которые Джен обнаруживает в своем опыте, требует от психолога максимально возможной сенситивности;
- общение между Роджерсом и Джен в ходе поиска ею самой себя носит дружеский характер;
- доверие к «мудрости организма» приводит участников интервью к ядру проблем Джен, Роджерс дает возможность клиентке «двигаться к центру ее конфликтов по ее собственному пути и с ее собственной скоростью»;
- помощь Джен в том, чтобы она «более полно ощутила свои чувства» (Роджерс, 2009а, с. 155-156).

Утверждение Роджерса о том, что все эти моменты характерны для человекоцентрированного подхода и для любого помогающего взаимоотношения вообще - это еще две гипотезы, которые вполне можно проверить, если иметь достаточно большое количество стенограмм или записей интервью.

Рассматриваемое нами интервью Карла Роджерса с Джен анализируется также в работе В.М. Розина (2005, с. 231-233), в центре внимания оказываются увиденные автором расхождения между заявленными в человекоцентрированном подходе принципами работы с клиентом и репликами Роджерса. С точки зрения В. М. Розина, «Роджерс, вероятно, сам не осознавая того, переинтерпретирует переживания Джен в нужном ему направлении» (там же, с. 233). Тем самым мы получаем еще одну гипотезу о психотехническом взаимодействии психолога и клиента, также основывающуюся на тексте интервью.

Сопоставим теперь эти предметные знания с классическими предметными знаниями, получаемыми в исследовательской психологии.

Сравнение с предметным знанием в исследовательской психологии. Все приведенные нами четыре токи зрения на процесс взаимодействия К. Роджерса и Джен опираются на один и тот же текст стенограммы. Отчасти они совпадают друг с другом, отчасти дополняют друг друга, отчасти противоречат друг другу. И все они могут быть рассмотрены как гипотезы, допускающие эмпирическую проверку. При этом точка зрения самого Роджерса не представляется -в качестве предметного знания - более обоснованной, чем другие гипотезы. Для исследовательской психологии такая ситуация, когда, основываясь на одном и том же описании проделанной работы, разные исследователи могут выделять разные предметные знания, и даже разные предметы исследования крайне маловероятна. Там дело обстоит иначе: автор четко и однозначно формулирует предмет исследования, выдвигает гипотезы, описывает процедуру их проверки, анализирует результаты и по итогам проведенного исследования делает те или иные выводы, которые и представляют собой полученное в исследовании предметное знание. Правда, в качественных исследованиях выдвижение или обогащение гипотез может быть результатом проведенного исследования (см.: Мельникова и др., 2014; Мельникова, Хорошилов, 2014), так что по статусу получаемого знания описание конкретной практической работы отчасти сходно с качественными исследованиями.

Другой существенный момент связан с тем, что исследовательская психология нацелена на получение знания о человеке как таковом, существующем безотносительно к его взаимодействию с психологом. В стенограмме же представлено психотехническое взаимодействие психолога и клиентки, так что именно знание о психотехническом взаимодействии или о психотехнической работе Роджерса мы можем из нее извлечь в первую очередь. Это не исключает возможности извлечения предметного знания и о человеке как таковом, но оно неизбежно будет более бедным, фрагментарным и гипотетическим. Тут уместно вспомнить, что многие представители практической психологии, как, например, 3. Фрейд, на основе своей практической работы формулируют представления о человеке, интерпретируют их вне контекста психотехнического взаимодействия и позиционируют в качестве предметного знания о человеке вообще. Например, в качестве знания об инстанциях личности, эдиповом комплексе, стадиях психосексуального развития и т.д. Однако уже достаточно давно было показано, что такое извлеченное из контекста практической работы «объективированное» знание не выдерживает серьезной критики в качестве именно предметного знания, в то же время являясь необходимым для воспроизводства соответствующей психологической практики (Пузырей, 2005; Розин, 2005).

С этим тесно связан и следующий момент: в исследовательской психологии знание относится только к предмету исследования и не включает в себя чувств, переживаний и спонтанных интуитивных действий психолога как субъекта познания. Если же чувства самого исследователя становятся предметом исследования, то как свойственные человеку вообще или человеку определенного типа и т.д., т.е. как нечто объективное. В нашем же случае знание относится к взаимодействию психолога и клиента, и включает в себя чувства, переживания и спонтанные интуитивные действия психолога как участника взаимодействия. Так что субъективные переживания психолога оказываются неотъемлемой составной частью получаемого предметного знания.

Наконец, важной характеристикой классического исследования является принципиальная воспроизводимость его процедуры, для этого она описывается возможно более полно. В нашем случае К. Роджерс предоставляет полную запись практической работы, но не процедуры получения знаний.

Основные различия предметного знания, характерного для исследовательской и практической психологии, представлены в таблице 1.

Таблица 1

Автор: Журавлев А.Л.