СОВРЕМЕННОСТЬ И СВОЕВРЕМЕННОСТЬ ЦЕННОСТНОГО ИЗМЕРЕНИЯ ЖУРНАЛИСТИКИ (В. А. Сидоров, СПбГУ)

СОВРЕМЕННОСТЬ И СВОЕВРЕМЕННОСТЬ ЦЕННОСТНОГО ИЗМЕРЕНИЯ ЖУРНАЛИСТИКИ

Журналистика как достояние общества «информационной эпохи» 170 Социальный статус журналистики: параметры и динамика

«ИНФОРМАЦИОННОЙ ЭПОХИ»

Бубеж двадцатого и двадцать первого столетий воспринимается сегодня стыком разноименных, но генетически взаимосвязанных эпох, когда возникли принципиально новые социально-политические и технологические коллизии — рушились и образовывались государства, перерождались политические системы, расширилось явное и скрытое переселение народов, усилились социокультурные потрясения. Под знаком вопроса вступили в наступившее тысячелетие все виды и модификации индустриального и постиндустриального общества. Фактом истории стало крушение одной из форм социализма, а далее, с началом очередного, и как утверждают отдельные авторитетные специалисты, самого продолжительного и глубокого мирового финансово-экономического кризиса стали явными качественные мутации капитализма. И все это сопровождалось особой фазой НТР — взрывообразными и радикальными переменами в техническом оснащении сфер производства, образования, культуры, всех видов коммуникаций.

Социальные и технические (технологические) перемены не только сами по себе приобрели определенный радикальный характер, они во многом сумели качественно преобразить окружающее нас пространство. Мы живем в преобразившемся мире, который, сторонники абсолютизации значения технического прогресса некогда назвали информационным обществом. Справедливо или ошибочно, еще вопрос, который в настоящем контексте вряд ли столь важен во всей его сложности, и нет необходимости вступать по этому поводу в изрядно затянувшуюся дискуссию: реально ли информационное общество, не химера ли оно. Более продуктивно или присоединиться к уже устоявшейся терминологии, или, вслед за Мануэлем Кастелъсом, воспользоваться более мягким и менее обязывающим обозначением характеристики современного социума — «информационная эпоха»[1].

Конечно же, не в дефинициях дело, а в той реальности, про которую совершенно отчетливо высказался критик теорий информационного общества Фрэнк Уэбстер: «есть факт: мы живем в мире, где возросло количество информации и связанной с ней деятельности, которая составляет существенную часть организации быта и труда. Под каким углом зрения ни посмотри на эту проблему, роль информации резко возросла».

Неслучайно уже российский исследователь строит свои выводы на более осторожном восприятии информации как таковой, отчего его представление об информационном обществе приобретает определенное своеобразие. Тиражирование (не путать с созданием) интеллектуального продукта, передача сведений о нем посредством печатных изданий, телеграфа, радио, телевидения, лекций и семинаров в рамках системы всеобщего образования, а теперь еще и сети Internet, пишет аналитик, — вот что коренным образом отличает современное общество как информационное. И за словом «информация» кроется коммуникация, а не знание. Наблюдая современных политиков, биржевых брокеров, журналистов и их аудиторию, говорится в этом труде, нетрудно заметить: более информированный человек — это не тот, кто больше знает, а тот, кто участвует в большем числе коммуникаций. И хотя сегодня жизнь действительно намного более информационно насыщена, чем когда-либо, но этого все же недостаточно, чтобы делать далеко идущие выводы о том, что мы живем в обществе нового типа .

Правда, в публичном дискурсе, на ненаучном уровне общественного сознания, гипотеза об информационном обществе нередко выдается за теоретически установленную перспективу. «Как всем уже давно известно, — ничуть не сомневаясь в истинности своего утверждения пишет на страницах «Литературной газеты» преподаватель из Московской области, — человечество вступает в информационную цивилизацию. А это совсем другой мир. Абсолютно прозрачный и регулируемый не стихийно, а в режиме проектирования будущего»[2].

Конечно, это довольно типичное проявление технического детерминизма в понимании социальных проблем. Столь же несовершенна и другая крайность — в объективно фиксируемом значении информационной составляющей жизни общества обращать внимание только на рост объемов информации и скорости ее передачи. Надо быть совершенно слепым, чтобы не разглядеть затронувших социум перемен, связанных с поиском, обработкой, хранением и распространением информации. И это не просто количественные изменения, они зримо переходят в качественные, о которых так много говорится в наше время.

Новая реальность, высказывает свое мнение известный философ, это цивилизация мирового хозяйства, мировых финансов, электронных денег, трансконтинентальных реактивных перелетов, эпохи Интернета и спутникового телевидения. Так что мы живем и действуем внутри нового мира, не осознав этого факта. Правда, не ясен вопрос о социальной модели развития этой достигшей своего пика цивилизации.

Мы постулируем качественный характер цивилизационных изменений, которые в особой степени повлияли на функционирование журналистики и массмедиа в целом. Говоря строго, если мы согласны с первым, то второе общеизвестно и не нуждается в подробных пояснениях. И все же есть определенный смысл акцентировать наше внимание на этом положении, потому что фиксация определенного состояния изучаемого процесса есть начальная фаза любого исследования, с нее начинается теоретический анализ в целом. Отметим постулируемое и перейдем к тому, что в этом контексте всего важнее: сегодня технические/технологические перемены внедрены в ткань социокультурных, то есть непременно участвуют в тех или иных преобразованиях жизни. «Есть факт: мы живем в мире, где

возросло количество информации и связанной с ней деятельности, которая составляет существенную часть организации быта и труда. Под каким углом зрения ни посмотри на эту проблему, роль информации резко возросла»[3].

Современная информационная культура представляет собой единство традиционной культуры и электронных средств коммуникации. Новые электронные средства не отделяются от традиционных культур — они их абсорбируют. Примером является японское изобретение караоке... В целом в Европе, так же как в Америке или в Азии, мультимедиа, по-видимому, поддерживают, даже на ранней стадии своего развития, социальную/культурную структуру, характеризующуюся следующими чертами: во-первых, широкой социальной и культурной дифференциацией, ведущей к сегментации пользователей/зрителей, чи-тателей/слушателей... во-вторых, ростом социальной стратификации среди пользователей.

Ключевой характеристикой произошедшего социокультурного сдвига оказалась информация и соответственно технологии, которые оперируют ею, обрабатывают и передают. Да и сами СМИ претерпели радикальные изменения благодаря новым способам сбора и передачи информации — от легких видеокамер, которые сделали доступными те места, куда раньше журналистам проникнуть было трудно, до спутниковой связи, позволяющей передавать изображение на несколько тысяч километров за считанные минуты...

Высокая концентрация символов вокруг человека — книги, брошюры, радио, телевидение, видео, Интернет — означает также, что информация по таким вопросам, как сексуальные отношения, сексуальное удовлетворение и проблемы, связанные с сексом (от ожидаемого поведения до эпидемии СПИДа), стала более доступной, чем прежде, это неизбежно закрепляется в нашем сознании... Весьма трудно судить, сколько информации и информационных технологий вызывают эти грандиозные изменения или хотя бы коррелируют с ними, однако никто не спорит с тем, что перемены происходят глубинные, что они идут широким фронтом, набирая темп в последние десятилетия и что информация является составляющей этого процесса .

Приметы наступления информационной эпохи несложно обнаружить практически во всех сферах жизни людей. Однако следует задаться вопросом, а не является ли все это просто заменой одного технического способа, скажем, хранения сведений о содержимом заводского склада, на другой, более совершенный, когда пухлую и не всегда разборчиво заполненную конторскую книгу заменили стройные и удобочитаемые таблицы на экране монитора складского компьютера. Изменился носитель информации. А сама информация, претерпела ли она некие трансформации, которые и позволяют говорить о качественном преобразовании, связанном с наступлением информационной эпохи? Без ответа на этот вопрос нет оснований как-либо рассуждать о радикальном воздействии информационной эпохи на медиасферу.

Ф. Уэбстер обоснованно опровергает утверждение М. Кастелъса о наступлении информационной эпохи в качестве нового уклада капиталистического общества под названием «информационный капитализм»[4]. Информационная эпоха не должна восприниматься как новая социальная формация: в наступившую эпоху «встроено» некоторое разнообразие обществ с непохожими политическими устройствами и социокультурными основаниями. Так что более корректно понимание информационной эпохи в качестве особой социальной среды, в которую погружены различные общественные системы. Это особая среда обитания, которая не является нейтральной по отношению к входящим в нее объектам. Поэтому реалии информационной эпохи способны выступать в качестве детерминирующих факторов перемен в ценностных системах обществ, включенных в эту среду.

Возрастание количества информации в условиях нынешних перемен означает много больше, чем простое увеличение количества «посланий» (пользуясь языком М. Маклюэна) для публики. Распространение телекоммуникаций по всему миру означает не только то, что стало легко общаться с друзьями и родственниками на всей планете, если где-то неподалеку есть телефон, Интернет-кафе или компьютерный терминал, но и то, что экономические и политические стратегии могут, точнее, должны, разрабатываться и осуществляться с учетом глобальных факторов (курсив мой. — В. С.). Приход информационной эпохи как качественно нового состояния общественной жизни в наибольшей степени предопределен фактором

глобализации экономической, политической и культурной жизни на планете в целом. И отныне переплетен с ним самым тесным образом, отчего любой анализ связанных с информационной эпохой перемен в массмедиа невозможен без учета фактора глобализации.

Вернемся к уже поставленному вопросу: что изменилось на рубеже веков — носители информации или сама информация?

Конечно, носители информации стали принципиально иными — фантастически возросли объемы хранимой информации на минимуме физического пространства[5]; несоизмеримо с тем, как это было еще недавно, увеличились скорости передачи информации; к глобальному круговращению информации стали причастны самые широкие слои общества.

Сейчас происходит революция в информационных технологиях (она называется дигитальной революцией), вобравшая в себя значительные достижения электроники, математики, философии, психологии и экономики. В результате перед нами кардинальный перелом в развитии информационных технологий, возникших и совершенствующихся вместе с эволюцией человеческого общества. Общество наполнено и пронизано потоками информации, которые нуждаются в обработке. И без информационных технологий, равно как и без энергетических, транспортных и химических технологий, оно нормально функционировать не может. Насыщенность социального мира мощными и интенсивными информационными потоками не только значительно изменила его, но и привела к возникновению ряда новых проблем, связанных с использованием в СМИ таких новейших информационных технологий, как электронные средства хранения, обработки и распространения информации, телекоммуникационные, компьютерные технологии, WEB-технологии.

В общем, многое случилось в соответствии с прогнозными построениями Э. Тоффлера, изложенными им в книге «Третья волна» — так образно обозначил он новейшее состояние социокультурной и техногенной сферы жизни людей.

Самым важным (и неистощимым) сырьем для цивилизации Третьей волны станет информация, включая воображение. С помощью информации и воображения найдут замену многим истощимым ресурсам, хотя эта замена часто будет сопровождаться серьезными экономическими потрясениями. Информация при-

обретет большую ценность, чем когда-либо, и новая цивилизация перестроит систему образования и научных исследований, а кроме того, реорганизует средства массовой информации. Последнее американский футуролог объясняет тем, что, с его точки зрения, современные средства массовой информации, как печатные, так и электронные, совершенно не способны нести на себе всю информационную нагрузку и к тому же не обеспечивают жизненно важного культурного разнообразия [6].

Многие идеи Кастелъса и Тоффлера пересекаются. Так что черты «информационной эпохи» одного во многом напоминают очертания «третьей волны» другого: оба аналитика придают результатам информационной деятельности массмедиа исключительно большое значение, подчеркивают особую роль Интернета как революционизирующей отношения людей техносферы. Информационная бомба взрывается в самой гуще людей, осыпая нас шрапнелью образов и в корне меняя и восприятие нашего внутреннего мира, и наше поведение, написал Тоффлер.

По мере ускорения перемен в обществе изменяемся и мы сами. Нас настигает все новая информация, и мы вынуждены постоянно пересматривать картотеку образов.

И здесь надо подчеркнуть очевидное: образы окружающей действительности — это, собственно говоря, и есть то, что в конечном счете остается в сознании аудитории СМИ. А сами образы в журналистике созидаются в пределах ценностного мировосприятия журналиста и на основе доминирующих в его представлении идеалов и ценностей. В противном случае журналистики — ни хорошей, ни плохой, ни «желтой», ни «качественной» — не существует.

Возвращаясь к анализу сказанного Кастелъсом и Тоффлером отметим еще один общий для них теоретический аспект: это вопрос динамики перемен. Ускоренно меняются социальные условия, поведение человека, все быстрее одни образы окружающего мира заменяются другими, тасуются картотеки идеалов и ценностей. И во всей этой динамике — как на глобальном, так и сугубо индивидуальном уровнях — самое деятельное участие принимают массмедиа. Здесь, в медиасфере, вершится радикальная трансформация ценностных систем, потому что именно здесь уже давно

происходит основная часть процесса социализация личности. Человек придает исполнению какого-нибудь желания ценность, поскольку оно проистекает из его существа, — полагает Рудольф Штайнер. — Достигнутое имеет свою ценность, поскольку оно было поволено. Если отказать цели человеческого воления, как таковой, в ее ценности, то придется позаимствовать имеющие ценность цели из чего-то такого, чего человек не хочет»[7].

Причастность журналистики к ценностным переменам в общественном сознании — факт, понимаемый самими журналистами. Но сегодня вопрос не в его понимании. Вопрос в осознании ответственности всех причастных к журналистике за адекватность представлений ее аудитории подлинной социальной действительности. Подлинной, а не той, которая в полном соответствии с постулатом постмодернизма о «копиях с несуществующего оригинала» сформирована одними СМИ, скопирована другими, отражена третьими, что иной раз кокетливо выдается за некий «виртуальный мир».

На этот счет у Андре Комт-Спонвиля есть интересное сопоставление иллюзии и ложной (виртуальной) реальности: «иллюзия — это не ложная реальность, а то, что ложно принимается за другую реальность... Иллюзия в этом смысле будет только ошибкой относительно реальности, то есть заблуждением». Следовательно, в этом случае ошибочной будет и оценка, даваемая наблюдателем ложно воспринимаемой им действительности.

Свойственная информационной эпохе динамика социальных перемен побуждает нас к вопросам социальной ответственности журналиста относиться еще более взыскательно, чем это было в веке минувшем. Сегодня в условиях функционирования гигантски разросшейся и целенаправленно не контролируемой медиасферы особенно опасна подмена идеалов и цен

ностей любыми псевдоидеалами, псевдоценностями, но еще более опасно не внести в сознание общества должное понимание актуальных ценностей. Одна из них — понимание того, что происходит в обществе, умение реагировать должным образом на реальные, а не выдуманные обстоятельства жизни. Не случайно Э. Тоффлер обратил внимание своего читателя на свойственную нашему современнику неполноту мышления: «Большинство людей более искусны в анализе, чем в синтезе. Это одна из причин того, почему наше представление о будущем (и о нас в этом будущем) так фрагментарно, бессистемно — и неверно...»[8] Правда,тут же американский футуролог выразил свой оптимизм, заявив, что сегодня мы стоим на пороге новой эры синтеза.

Цивилизационные изменения носят качественный характер и в особой степени влияют на функционирование журналистики и средств массовой информации. Медийная составляющая наступившей эпохи, будучи, с одной стороны, закономерным следствием НТР двадцатого века, с другой — результатом объективных экономических и социально-политических процессов, до неузнаваемости трансформирует среду обитания человека. Уместно перечислить явные приметы результатов этой трансформации — Интернет в целом, сетевая журналистика, Интернет-версии традиционных изданий, Интернет-телевидение и Интернет-радио, цифровое телевидение, хранение и широкое распространение кино- и аудиопродукции на лазерных дисках (включая «оцифровку» шедевров прежней эпохи), новые формы и скорости связи аудитории с редакциями газет, радио и телевидения, новые приемы и формы индивидуального выражения членами общества своих мыслей и настроений — личные сайты, блоги и пр. И все это так или иначе связано с журналистикой и воздействует на нее, потому что изменились возможности ее взаимодействия с аудиторией, способы сбора и хранения информации, поменялись технологии подготовки журналистских произведений.

Эффективная, творческая деятельность в современных условиях уже немыслима без СМИ, поскольку вне их невозможны ни согласованность действий масс, ни формирование единых идеологических и мировоззренческих установок. Иными словами, средства массовой информации являются не только результатом грандиозного скачка в развитии технических способов передачи информации и трансляции культурных ценностей, но и феноменом культуры, отвечающим на определенный социально

исторический запрос эпохи. Этот феномен в высшей степени сложен и мозаичен, потому что в его производстве принимают участие наука, культура, эстетика, этика. Область его отображения — вся наша действительность. И сегодня уже судьбы мира — культурные, экономические, политические, социальные — неотделимы от СМИ, поскольку они обеспечивают приобщение личности к экономическим, культурным, политическим, социальным ценностям[9].

Перечисление примет расширения ареала функционирования массме-диа обладает серьезным недостатком — сосредотачивает наше внимание исключительно на таких фактах перемен в журналистике, которые свидетельствуют об экстенсивном характере изменений в массмедиа. Тогда как только интенсификация трансформации журналистики и СМИ может достоверно указать на решающее воздействие на эту сферу со стороны новой среды обитания — информационной эпохи.

Обращаясь к идеям социологии Т. Парсонса, вспомним, что, кроме функции интеграции, свойственной любой социальной системе, им были обозначены и другие системные функции — адаптации, самосохранения и целедостижения. Логичным будет, если каждой социальной функции мы найдем коммуникационную пару — соответствующую социальную роль журналистики и СМИ. И обозначим таким образом то или иное их социальное назначение (См. Таблицу 1).

Функция интеграции диктует журналистике и СМИ обязанность утверждать духовные идеалы и ценности, культурные стандарты, нормы и правила жизни общества, способствовать осуществлению социального контроля в обществе.

Функция адаптации понимается через определение социализирующей роли журналистики, ориентированной на адаптацию личности к особенностям социальной системы, в которую она входит (вхождение как процесс).

Функция самосохранения тесно связана с повседневной практикой СМИ — журналисты много внимания уделяют вопросам семьи и брака, воспитания детей, образования и пр. Так что функция самосохранения социальной системы находит свое предметное выражение в журналистской практике.

Что касается функции целедостижения социальной системы, то естественной ей журналистской парой выглядит ценностно-ориентирующая роль. Именно она, с одной стороны, обеспечивает политическое функцио

нирование журналистики, с другой, переводит язык политической сферы на язык массовой аудитории, по возможности делая политику прозрачной, а политические ценности и приоритеты понятными обществу и принятыми им.

Таблица 1 Журналистика и СМИ в обеспечении функционирования социальной системы общества

Социальная система

Журналистика и СМИ

Функция интеграции

Утверждение духовных идеалов и ценностей, культурных стандартов, норм и правил жизни общества, социальный контроль

Функция адаптации

Распространение ценностей организации демократического общества, поддержание межсоциального диалога, организация общественного дискурса, социализация личности

Функция самосохранения

Поддержание нравственности, пропаганда ценностей семьи и брака, здорового образа жизни, организация досуга

Функция целедостижения

Теоретико-аналитическая практика, организаторская, мобилизационная, агитационно-пропагандистская деятельность, пропаганда политических идеалов и ценностей, разделяемых обществом

В целом мы приходим к пониманию неоднозначности бытия журналистики, ее активного рассредоточения по всему пространству социальной системы. Отчего закономерен вопрос об особой ценности журналистики для социума. Это сравнительно новый аспект теоретического анализа журналистики. До сих пор на обсуждение ставились и ставятся проблемы общественного призвания журналистики, социальной ответственности прессы, гражданского долга журналиста и т.д. Иными словами, общим знаменателем для любых ракурсов рассмотрения журналистики является долженствование: должна, обязана, призвана, предназначена... Причем ни один из этих смыслов журналистики не грешит чрезмерностью. Потому что журналистика как институт общества, а СМИ в качестве социальной организации и в самом деле обязаны действовать в интересах людей, ради человека.

Однако, представление исключительно о долженствовании само по себе односторонне, кажется чересчур однозначным, если не смягчено каким-то другим объяснением смысла и назначения журналистики в обществе. Иначе роль и судьба журналиста выглядят незавидными — быть всем должным и обязанным не стимулирует творческую энергию, не пробуждает общественную активность. Императив долженствования в большей мере ограничивает, «придавливает» индивида, нежели раскрепощает его. Тогда как в реальности подобная «придавленность» не наблюдается. Журналисты проявляют и творческую энергию, и общественную активность, да еще такую, что ей может позавидовать иной политический деятель.

Совершенно не случайно в начале XX века Макс Вебер сказал, что по-настоящему хороший результат журналистской работы требует по меньшей мере столько же «духа», что и какой-нибудь результат деятельности ученого... Однако почти никогда не отмечается, что ответственность здесь куда большая и что у каждого честного журналиста чувство ответственности в среднем ничуть не ниже, чем у ученого, но выше... Никто не верит, что в целом сдержанность дельных в каком-то смысле журналистов выше в среднем, чем у других людей [10].

Так что общественный долг остается долгом, он, конечно же, многое предопределяет в журналистском деле, но не менее решающий фактор воздействия на него уходит своими корнями совсем в другую сферу.

В самой реальности действует еще один объективный, пока что не артикулируемый исследователями, закон функционирования журналистики. Он вырастает из утверждения непреложного факта: само общество нуждается в журналистике и находит в ней свой особенный смысл. Для общества журналистика давно стала не просто атрибутом социальной действительности, она обрела статус постоянного присутствия в делах общества и подчас с правом решающего голоса. Потому что исполняет видимые даже неспециалисту особо важные социальные роли — вездесущего агента и связного, проповедника и обличителя, советчика и утешителя...

Тем самым предопределилось, что в журналистике императив долженствования уравновешен императивом ценности. С одной стороны, журналист должен обществу, с другой — его произведения и многообразная

творческая деятельность нужны тому же обществу. Таким образом, журналист ика, являясь важнейшим звеном духовной жизни человека, выступает в качестве общественно значимой ценности.

Ценность журналистики производна от культуры и взаимодействует с культурой журналиста. На наш взгляд, утверждение общественной ценности журналистики духовно и нравственно прогрессивно. Не надо сопоставлять культуру журналиста с абстрактной шкалой ценностей, надо собственно культуру журналиста, равно как и журналистику в целом, представить в качестве общественно значимой ценности. Именно поэтому к ней применим аксиологический подход.

Итак, журналистика в качестве ценности обладает рядом особенностей:

  • 1) журналистское знание как результат познания действительности есть ценность;
  • 2) журналистика стимулирует практику, продуцирующую ценности;
  • 3) журналистика творит нечто, имеющее отношение к несомненным ценностям — красоте, добру, справедливости.

Ценностные суждения могут быть поддержаны, или опровергнуты, на основе журналистского анализа разносторонней деятельности людей и используемых ими в процессе этой деятельности средств достижения цели: насколько они действенны; как проявляются и реализуются в личностях, институтах и культурах; какие из них принимаются и как трансформируются в дальнейшем. Иными словами, всякий раз ставится извечный вопрос о соответствии цели и средств ее достижения.

Перечисленные варианты понимания общественной ценности журналистики объективны в своих проявлениях, но сформулированы с позиций журналистики как социального субъекта, то есть содержат определенную дозу профессионального субъективизма. Есть и встречное понимание вопроса — со стороны общества, для которого с наступлением информационной эпохи в отношении журналистики и СМИ возникла своеобразная коллизия. Ее преодоление на новом уровне познания позволяет разобраться с ценностными свойствами массмедиа. В основе коллизии два взаимоисключающих тезиса.

Первый связан с известным утверждением о падении подлинной значимости журналистики в обществе.

Гендиректор ВЦИОМа Валерий Федоров считает, что общество «полностью доверяло прессе лишь в советские времена». Но если в условиях закрытости того об щества был запрос «на разностороннюю информацию, то сейчас все доступно, но мало кем востребовано». Люди стали относиться к «получению информации как к одному из способов развлечься после рабочего дня». Потому-то в стране постоянно «растет круг потребителей телевидения», так как «смотреть — это наиболее эмоциональный и наименее рассудочный способ потребления информации»[11].

Конечно, само по себе значение, которое придается обществом журналистике и СМИ, по-прежнему на высоте — тотальное распространение медиа по всему миру тому подтверждение, но изменился смысл значения прессы, которая все чаще выступает в роли развлекающего толпу шоумена. Данные мировых социологических служб о потерях в доверии к СМИ также свидетельствуют в пользу первого тезиса. На этом базируется в своем анализе массмедиа философия постмодернизма: СМИ отражают множество истин, но ни одна из них не истинна, и в этой ситуации человеку безразлично, какая газета или какой канал телевидения разыграют перед ним очередной информационный спектакль. Понятно, что такой взгляд на журналистику делает излишними любые попытки честного и объективного репортажа или научного анализа событий в статье журналиста. Надо подчеркнуть, что характеризуемый здесь тезис теснейшим образом связан с бытующими в научном и публицистическом дискурсах представлениями о кризисе и перерождении демократии. Граждане утрачивают свою политическую значимость и становятся объектом манипулирования — нет больше журналистики, есть манипулирование сознанием и поведением большинства со стороны столь же манипулируемого меньшинства, демиург невидим и непознаваем.

Второй тезис следует соотнести с продолжающейся фрагментацией общества и находящейся с этим объективным явлением в причинно-следственной связи демассификацией средств информации. Демассифи-кация средств информации не является исключительно технологическим фактором. Это фактор углубляющейся стратификации общества, это обретение людьми своей идентичности, постоянно атакуемой напором волн глобализации, но обретение не через жесткое отстаивание традиционных жизненных установок и неколебимости устоев этнокультуры, а через выделение в обществе, пронизанном ветрами информационной эпохи, новых социальных ниш. Ниши формируются на основе ряда объективных статусных факторов индивидов: материальный достаток, образование, про

фессиональная принадлежность, место жительства и т.д. Число сочетаний этих факторов растет в геометрической прогрессии, так что новых социальных ниш также много. И каждой такой нише не может не соответствовать свой медийный ресурс, который способен выглядеть двояко.

Во-первых, это средства информации, небольшие по тиражу и охвату аудитории, которые закрепляются в ней за счет актуальности публикуемых журналистских выступлений и близости их авторов к своей аудитории. Отчего возникает устойчивое взаимное доверие — как со стороны численно небольшой и в социальном отношении уникальной страты (ниши), так и со стороны тех средств информации (газета, журнал, радиостанция, телестудия, Интернет-сайт), которые — не массовые по характеру своей деятельности — ориентированы исключительно на эту социальную нишу.

Во-вторых, в эпоху Интернет-технологий, цифрового телевидения информационный ресурс может формироваться индивидами самостоятельно: в своем компьютере каждый волен составить себе телепрограмму на день или неделю вперед, включив в нее лучшие, по его мнению, передачи, фильмы, спектакли, концерты, транслируемые разными телеканалами мира. То же по отношению к программам радио, рубрикам в газетах и журналах. Понятно, что содержание таких составляемых программ полностью отражает культуру личности и статусные факторы индивида, входящего в определенную социальную нишу.

Итак, если в первом случае медийный ресурс формируется на основе демассифицированных средств информации, принадлежащих отдельно взятой социальной страте, то во втором — уже с добавлением продукции традиционных средств массовой информации, ставших мировыми медиа.

Два источника формирования медийного ресурса индивида нельзя рассматривать в качестве двух технических каналов, хотя, иной раз, именно таковыми они и являются. В сущности, это нечто большее, потому что два источника указывают на два понимания ценности журналистики в обществе.

СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС ЖУРНАЛИСТИКИ:

ПАРАМЕТРЫ И ДИНАМИКА

Поставим перед собой вопросы, которые в своей совокупности маркируют проблемное поле функционирования журналистики и ответы на которые могут свидетельствовать об интенсивных переменах в журналистике и медиасфере в целом:

  • 1) с наступлением информационной эпохи стал ли иначе пониматься в обществе социальный статус журналистики и СМИ?
  • 2) в какой степени укрепился демократический потенциал журналистики и СМИ?
  • 3) с наступлением информационной эпохи отмечается ли какой-либо прогресс в укреплении свобод журналистского творчества и свободы функционирования СМИ?

Социальный статус журналистики образуется на пересечении исполняемых ею ролей в общественной жизни, в данном случае на пересечении представлений о ней со стороны общества, политической, деловой и интеллектуальной элиты, собственно профессиональных журналистов и медиа-менеджеров. И в этом смысле социальный статус объективен, так как отражает определенное понимание обществом сущности и предназначения журналистики и СМИ.

Ф. Уэбстер в своем труде неоднократно подчеркивал уязвимую сторону всех ныне известных теорий информационного общества — они лишены подкрепления измерительными процедурами: то, что настала информационная эпоха, всего лишь утверждается и сказанное не подтверждается измерением объемов тех или иных перемен в социуме. Мы же в данной работе опираемся на представление об информационной эпохе не как всеобъемлющее, а только редуцированное до уровня объекта анализа — журналистики и СМИ, поэтому ситуация упрощается, более доступны необходимые данные, в том числе полученные в результате определенных измерений.

Интересующие нас сведения двоякого рода. С одной стороны, это данные социологических исследований, периодически проводимых ВЦИОМ, Левада-центром, Гэллап-медиа и пр. С другой, это итоги теоретического анализа ученых, а также принадлежащие перу журналистов и медиаменеджеров публикации, по которым можно делать определенные заключения о фактах самоидентификации в профессиональной журналистике.

В результатах социологических исследований фиксируется снижение уровня доверия общества к отдельным аспектам транслируемого СМИ содержания , причем уровень доверия к СМИ связывается с материальными факторами

1

Так, весной 2006 года, по данным ВЦИОМ, уровень доверия россиян к СМИ упал до критической отметки; прессу все чаще называют инструментом в руках политической и деловой элиты. См.: Милевский Сергей. Россияне больше не верят «уткам» // Российская газета. 2006. 26 июня.

жизни аудитории: «Чем более доволен своим материальным положением респондент, тем большее доверие вызывают у него СМИ. Так, среди респондентов с высокой самооценкой своего материального положения доля респондентов, с доверием относящихся к информации, содержащейся в телепередачах, составила 87%, в газетах и журналах — 77%, на радио — 74%, в Интернете — 74%»[12]. По сути это значит, что более высокий социальный статус индивида побуждает его с максимальным одобрением относиться к журналистским произведениям, вписывающимся в ценностный мир существующей политической системы. Далее, социологи утверждают, что сегодня (данные за 20 янв. 2009 г.) в списке общественных институтов, работу которых россияне склонны одобрять, СМИ в последнее время занимают второе место после армии. Одновременно аудитория все чаще ищет (и находит!) в прессе только источник развлечений, необременительного отдыха.

По мнению П. Н. Киричёка, «современная журналистика все дальше уходит от своего миссионерского предназначения — публичной аккумуляции добра, истины, справедливости. Она все больше зацикливается на родовых функциях — «информирования» граждан и «посредничества» между властью и народом. Ее арсенал, содержащий множество ресурсов — образовательный, нравственный, культурный, эстетический и др. — все заметнее беднеет».

В последнюю четверть прошлого века и непосредственно на рубеже веков произошли определенные изменения в социальном статусе российской журналистики. Так можно трактовать результаты научных трудов последнего времени. Однако дальнейшее рассуждение на эту тему неизбежно столкнется с проблемой его корректности. Чтобы избежать этой коллизии, воспользуемся на простейшем уровне апробированной методологией социального прогнозирования и адаптируем ее в соответствии с решаемыми здесь задачами.

Принципы социального прогнозирования предусматривают анализ прошлого (это период основания), настоящего и будущего (это период упреждения) состояния изучаемого объекта. Следовательно, восприятие любого движения (развития) подразумевает наличие цепи событий и фактов: 1) вчера было определенное состояние факта; 2) сегодня есть его настоящее; 3) завтра предвидится (будет) будущее. Последнее допустимо пока что убрать из наших построений, но анализ прошлого и анализ настоящего должны остаться непременно. Сделаем некоторое уточнение: в данном контексте прошлое, настоящее и ближайшее будущее должны укладываться во временной отрезок, который соотносим с продолжительностью жизни одного поколения. Только таким образом можно выносить какие-либо умозаключения и делать моральные выводы — наш прошлый опыт оберегает исследователя от поспешных или конъюнктурных суждений. Философ академик/. А. Гусейнов по аналогичному поводу справедливо сказано: «У каждого времени свои стандарты. Но только видя, как меняются стандарты, мы можем [в наши дни] зафиксировать моральную реальность».

Итак, если существует некая тенденция/тенденции перемен в социальном статусе журналистики, то логично задаться вопросом, что же именно когда-то начало изменяться?

Журналистика отчалила от берега (стандартов) советской эпохи, когда, даже при многих издержках, советская печать, радио и телевидение были надежно встроены в сложившуюся систему социальных отношений. Конечно, СМИ полностью контролировались со стороны КПСС. Однако наличие контроля не означало безнадежности в работе журналиста.

В начале 2010 года в «Литературной газете», в связи с ее 180-летим, был опубликован ряд воспоминаний, в том числе о бывших главных редакторах этой газеты (С. С. Смирнов, А. Б. Чаковский), заведующих отделами, ведущих публицистах разных десятилетий ее истории. Решительно во всех материалах прослеживается идея гражданского служения журналистики и раскрываются те методы, с помощью которых журналисты обходили какие-либо запреты и ограничения и все-таки доносили до своего читателя социально и нравственно значимое — слово правды.

Так что и партийное руководство было разным, и журналисты умели находить поддержку в обществе, да и сама руководящая партия с течением лет видоизменялась. Реальностью стала специфическая модель взаимоот

1

Совесть: бесполезное свойство души?: Фрагмент стенограммы «круглого стола» по проблемам нравственности и духовности (Гостиница «Амбассадор», 30-32 янв. 2009 года) // СПб. ведомости. 2009.14 мая.

ношений СМИ и журналистов с обществом, в результате общественное сознание строило свое восприятие прессы. Его следы обнаруживаются, во-первых, в документах руководящих политических органов того времени, во-вторых, в публикациях тех лет в журнале «Журналист» — как самих работников печати, так и представителей научной и художественной интеллигенции, в-третьих, в результатах исследований аудитории СМИ того времени. Взятые в совокупности, они свидетельствуют о прошлом социальном статусе журналистики, для которого были наиболее существенными следующие черты:

  • 1) тесное и активное с двух сторон взаимодействие СМИ с аудиторией. Директивно установленные параметры этого взаимодействия (например, обязывающие работников прессы в двухнедельный срок отвечать на письма читателей, радиослушателей, телезрителей) укрепляли общее доверие к СМИ, которые непременно, так думали очень многие, должны откликаться на проблемы и беды рядового члена общества. Не случайно счет писем, поступавших на центральные каналы телевидения, шел на миллионы. Глубокую и разностороннюю почту получали «Известия», «Литературная газета», «Комсомольская правда», «Правда», ведущие областные и республиканские издания. Характерно, что рубрика «Письмо позвало в дорогу» была в газетах среди самых уважаемых как читателями, так и журналистами;
  • 2) журналистика как важное звено связи власти и общества. Не только пропаганда и разъяснение решений и намерений власти, но и отражение многих, хотя далеко не всех, настроений аудитории СМИ — вот, что определяло эффективное функционирование журналистики как надежно опосредующего механизма;
  • 3) газеты, радио и телевидение как трибуны выражения квалифицированных суждений представителей общества (репрезентация общественного мнения). Причем, не только из числа медийных персон — на страницах газет и в эфире выступали ученые, писатели, хозяйственники, рабочие, колхозники, инженерно-технические работники и т.д., чему способствовало директивно установленное правило, получившее в среде журналистов название «60 и 40». Этим правилом 60% гонорарного фонда, газетных площадей и эфирного времени отводилось под выступления нештатных авторов;
  • 4) идейность, свойственная большинству журналистских выступлений и глубина анализа поднимаемых в них проблем. Эти два компонента следует рассматривать в единстве, так как глубина анализа, с одной стороны, была обусловлена сложившимися мировоззренческими позициями пишущих, их способностью придерживаться признанной в обществе системы ценностей, с другой — могла проявиться только в ограниченном русле затрагиваемых проблем действительности. Но в целом все это обеспечивало высокий уровень профессионализма журналистики.

Социальный статус отечественной журналистики, обретенный ею до 1985 г., первого года перестройки, не относится к числу тех ценностей, которые смогли пережить общественно-политические катаклизмы.

Во-первых, сегодня взаимодействие СМИ с аудиторией почти окончательно стало односторонним — телевидение, радио, газеты воздействуют на читателей, зрителей и слушателей, формируют их потребности и вкусы, поставляя им все новую и новую продукцию, изготовленную по отлитым ранее стереотипам. Учет глубинных запросов общества к своей прессе почти повсеместно подменен показателями периодически замеряемых рейтингов. В результате из поля зрения российской журналистики практически выпали вопросы повседневной жизни демократических слоев общества[13]. Вместе с советской моделью общества ушли в прошлое и предписания, обязывающие редакции работать с читательской почтой. В среде аналитиков возникло стойкое убеждение в том, что обращения граждан в редакции СМИ не вписываются в рыночную модель общества.

Те, кто деятелен и удачлив, или хотя бы только деятелен, писем в газеты и журналы не пишут; ценностный мир тех, кто пишет, не совпадает с либеральными ценностями. Таково заключение социолога, подвергшего анализу около 500 писем в центральные газеты, датированные 1985-92 гг. Авторы писем, по мнению социолога, находятся ниже уровня рынка, а мир пишущих письма в газеты и журналы — мир первичных потребностей. Для них ли стратегия рыночного соблазна?

Во-вторых, в настоящее время функционирующие СМИ строят свои отношения с властными центрами в диапазоне от абсолютной лояльности и поддержки до резкого неприятия и критики. Как следствие, в СМИ затруднена реализация функции связи власти с обществом.

В-третьих, в эпоху постперестройки и на рубеже столетий оказалась утраченной репрезентативность выражения мнений аудитории. Право публичного обнародования мнений в максимальной степени осталось за профессиональными журналистами. Плюрализм мнений переместился в отдельные, не обладающие большими тиражами и престижные в глазах только небольших социальных страт издания (например, «Литературная газета»).

В-четвертых, отмечаемое социологами снижение доверия общества к СМИ частично обусловлено отсутствием демократического дискурса по актуальным проблемам жизни общества, частично — утратой глубины анализа в журналистских произведениях. С этим процессом связано также обеднение жанровой палитры современной российской журналистики.

Таким образом, в глазах общества социальный статус журналистики и СМИ претерпел значительные изменения. Изменение статуса прошло главным образом по осевой линии ценностных представлений о предназначении журналистики: журналист как выразитель интересов общества; журналистика как служение людям; бескорыстие журналистики; журналистика как просвещение; газета как трибуна достойных; журналистское произведение как слово правды и пр. Каждая из названных ценностей прошла через определенные трансформации, итог которых указывает, с одной стороны, на состояние общественного сознания и соответствующее ему понимание современным обществом предназначения журналистики и СМИ, с другой, на меру демократизма собственно медиасферы.

Естественно, любые определения демократизма журналистики и СМИ неоднозначны, так как связаны с идеологически нагруженными дефинициями — что есть демократия, что такое свобода печати и кому она призвана служить, но в то же время в различных и несхожих между собой представлениях тоже кроются зерна истины.

Неоднозначность трактовки демократизма массмедиа связана с противоречивыми представлениями:

  • • о способности журналистики и СМИ оперативно и без колебаний откликаться на актуальные запросы широких (демократических) слоев общества;
  • • об открытости СМИ перед своими аудиториями;

• о доступности для понимания в обществе созданного журналистами.

Поясним, что способность журналистики откликаться на ожидания аудитории СМИ связана с разными идеалами демократии — что полагать истинным запросом общества; кому, в первую очередь, должна быть открыта и доступна пресса. Потому что, как удачно заметил Александр Дианин-Хавард, директор Европейского Центра образования в Хельсинки, сами по себе демократия, права личности и рыночная экономика ничего не значат. В обществе должны быть поддерживающие их ценности, среди которых особенно важны уважение жизни и достоинства человеческой личности. К несчастью, на Западе демократия стала богом, самоцелью, которая, как кажется, не нуждается ни в каких ценностях, кроме самой себя, любимой. Но демократия без базовых ценностей фактически есть скрытая форма тоталитаризма... Европе угрожает не только «техника» без духа и смысла, но и человек потребляющий, гомо экономикус, для которого объекты поклонения — власть, деньги и секс. Этот «горизонтальный человек», «массовый человек» — жалкий продукт современного агностицизма[14].

По-своему проработал проблему сопряжения журналистики и демократии Е. П. Прохоров, предложив развивать народную журналистику: если народный суверенитет первичен, то идеально общественное устройство — народная демократия, информационное обслуживание которой и должно осуществляться народной журналистикой. Притом народной независимо от того, кто является ее учредителем, владельцем, управителем. Не требуется ли в этой связи «двойное подчинение» журналистики — владельцу, с одной стороны, народу — с другой?

Конечно, в этой логике надо заново понять, что такое «народ» и как учесть множественность идейно-политических взглядов выразителей его интересов. Отсюда проблема социально-политического плюрализма, его достоинств и недостатков. Это, в свою очередь, связано с вопросом, как гармонизировать разные подходы в функционировании журналистики, когда одни будут выражать интересы целого, то есть народа, а другие — только какой-либо части целого — социальной группы, политической партии, организации. Надо понять, сколь велика готовность и способность действующих в журналистике сил осознать и отстаивать

представления о демократии и бороться с грозящими ей опасностями. Формулируя кратко: как отстаивать идеи диалоговой демократии. И тут же встает проблема — как понимается в журналистике демократизация жизни общества и готовы ли СМИ участвовать в процессах демократизации.

Резюмируя, выделим главное: современная журналистика за счет углубления противоречивости подходов к пониманию своего демократического потенциала объективно его укрепила, приковав внимание общественности к идеалам демократического служения массмедиа. В информационную эпоху это объективно связано с вопросом о журналистской рефлексии по поводу укрепления свобод журналистского творчества и свободы коммуникаций.

За десятилетия по этой проблеме накопилось преизрядное число научных трудов, начиная с американских исследователей (в этом плане Д. Борстин был особенно ярок), которые еще в 60-70-е гг. прошлого столетия максимум своего внимания уделили так называемому «сенсационному» методу создания журналистских произведений. По их мнению, технологические новации стали причиной качественных преобразований в функционировании СМИ. Скорость передачи информации повлекла за собой определенное снижение ее аналитического уровня и степени достоверности. В результате такого «сенсационного» подхода к сбору и подаче новостей общественность получает только ту информацию, которая кажется интересной специалистам СМИ [15]. М. Маклюэн обнаружил, что в новую («электрическую») эпоху информация передается с такой скоростью, что понятия центра и периферии утрачивают свое значение — центр и периферия легко меняются местами. И привел аналитиков к постановке вопроса о качестве содержания, передаваемого с повышенными скоростями по каналам современных коммуникаций. По Ж. Бодрийяру, телезрители могут, конечно, смотреть последние известия, предполагая, что за увиденным ими кроется реальность: «то, что происходит в мире». Но последние известия — только версия событий, представленная с учетом контактов журналистов, доступности ньюсмейкеров, моральных ценностей, политических предпочтений тех же журналистов. Для Бодрийяра «действительность» начинается и кончается знаками на экране телевизора , который является наглядным воплощением того, как технологии и «хищные вещи

века» запросто вошли в жилища людей и остались в них, думается, навсегда.

Оглядываясь в недавнее прошлое, замечаешь, что сегодня идеи Бо-дрийяра, Борстина, Маклюэна можно считать подготовительными по отношению к сказанному позднее другими аналитиками, для которых воедино сплелись три технологических фактора — количественный рост и повсеместное распространение СМИ, появление и экспансия Интернет, наращивание скорости и объемов передаваемой информации. Взрывообразный рост медийной сферы подорвал веру общества Нового времени в истину и реальность, считает итальянский философ Джанни Ваттимо, и указывает, что...

...благодаря экспансии СМИ доступ к ним получили самые разные группы, регионы и страны, поэтому для всей этой аудитории не может быть одной реальности и одних перспектив, они неизбежно придерживаются разных взглядов на проблемы и события. «К микрофону сейчас прорвались меньшинства всех видов», пишет Ваттимо, и посредством его они принялись распространять такое многообразие взглядов, которое неизбежно должно было привести к коллапсу единой для всех «правды». Собственно, это и является условием свободы, говорит Ваттимо, вера в реальность и связанные с ней методы убеждения («нужно поступать именно так, потому что это правильно») утратили свою убедительность. Как можно теперь верить в единую для всех реальность, если ежедневно СМИ обрушивают на вас такое огромное число различных интерпретаций фактов и совершенно по-разному определяют круг событий, о которых вообще стоит думать?.. Здесь Ваттимо приходит почти к тем же выводам, что и Ж. Бодрийяр. Многообразие знаков парадоксальным образом подрывает способность знаков что-либо значить, и люди расходятся после пышного спектакля, не разобравших в его смысле, но свободные от необходимости искать истину.

По мнению американского исследователя Марка Постера, современную эпоху следует обозначить как этап электронного обмена сообщениями, когда знаки только симулируют, подделывают действительность и — что самое важное — теряют свой репрезентирующий характер[16].

Таким образом, налицо увеличение скорости передаваемой информации по медийным каналам, расширение ее доступности. Но эти экстенсивные факторы в соединении со снижением глубины осмысления информации в журналистских произведениях приобрели иное прочтение — способен ли наш современник за передаваемыми по каналам мас

совой коммуникации знаками разглядеть адекватное реальности содержание? Можно полагать, что исчез, или потерял свое значение, плюрализм мнений как характеристика демократического общества, поскольку плюрализм имеет какой-либо смысл до тех пор, пока индивид способен своим сознанием охватить спектр возможных представлений по интересующей его проблематике. Когда же истин столько, сколько мест их возникновения, сколько источников информации, тогда обессмысливается само представление об истине.

Однако, не следует воспринимать информационную действительность столь однолинейно. Критикуя воззрения постмодернистов, Ф. Уэбстер обоснованно замечает:

.. .вероятно, мы никогда не постигнем истину во всей ее полноте, но мы можем приближаться к ней, формулируя ее более четко, опираясь на более полную аргументацию, более достоверную фактическую базу, более строгое знание и более надежные методологические принципы. Если отказаться от такого подхода, то «правду» религиозного фанатика придется рассматривать наравне с результатами, полученными бесстрастным исследователем. ...Новости все-таки отражают события, это отражение может быть искаженной картиной того, что реально произошло, но об этих искажениях мы можем судить, с одной стороны, сопоставляя альтернативные новостные программы, показывающие одни и те же события и комментирующие одни и те же факты, с другой — учитывая, что все корреспонденты каждый на свой лад реагируют на одну и ту же эмпирическую реальность. Отказавшись от предположения, что реальность существует, мы не могли бы утверждать, хотя бы с какой-то степенью уверенности, что один репортаж отражает ее точнее, правдивее, чем другой.. .41

В этих неоднозначных условиях, именуемых наступлением информационной эпохи, дискуссии о свободе журналистского творчества и объективности журналистских произведений, свободе функционирования СМИ неизбежно приобретают дополнительные аспекты. Да, по-прежнему целесообразно и продуктивно вести разговор о политических свободах без отрыва от экономической их составляющей, вне контекста которой, не раз доказано, политическая свобода прессы становится невразумительной. Но сегодня и этого, классического, подхода мало, потому что важнейшие характеристики информационной эпохи — скорость и объемы передаваемой информации, всеобщий доступ к ее приемникам и некоторым видам передатчиков — одновременно становятся характеристиками как среды обитания человечества, так и условий деятельности СМИ. Практически, на одном уровне с экономикой и политикой новая среда функционирования журналистики приобретает значение решающего фактора влияния на свободу журналистского творчества и свободу печати. Назовем его фактором информационной эпохи.

  • [1] Термин Мануэля Кастелъса, который доказывает, что мы переживаем переход к «информационной эпохе», главной чертой которой становятся сети, связывающие между собой людей, институты и государства. Это вызывает множество последствий, но самое значительное — возможное усугубление разрыва между возрастающей глобальной деятельностью и обострившимся социальным разделением. См.: Кастелъс М. Галактика Интернет: Пер. с англ. Екатеринбург, 2004. С. 3. 2 Уэбстер Ф. Теории информационного общества: Пер. с англ. М., 2004. С. 80. 3 Иванов Д. Общество как виртуальная реальность // Информационное общество: Сб. М„ 2004. С. 360. 4 Уэбстер Ф. Указ. соч. С. 78.
  • [2] Киръязев О. Небезобидный миф на пороге информационной цивилизации // Лит. газета. 2009. № 30. 2 Толстых В. Неразумное устройство И Лит. газета. 2009. №44.
  • [3] Уэбстер Ф. Указ. соч. С. 80. 2 Поликарпова Е. Аксиологические функции масс-медиа в современном обществе [Электронный ресурс] // http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Gurn/Polikarp/01.php 3 Уэбстер Ф. Указ. соч. С. 82-83.
  • [4] Там же. С. 161. 2 Там же. С. 83.
  • [5] Как еще в 2001 году назад выразился представитель фирмы IBM, скоро вся Библиотека Конгресса США уместится на объёме десятицентовой монеты. 2 Поликарпова Е. Указ. соч.
  • [6] Тоффлер Э. Третья волна: Пер. с англ. М., 2002. С. 560. 2 Там же. С. 263. 3 Там же. С. 265.
  • [7] Штайнер Р Действительность свободы. XIII: Ценность жизни (пессимизм и оптимизм) И Рудольф Штайнер. Философия свободы: Пер. с нем. [Электронный ресурс]. См.: http://www.kulichki.com/~yoga/Steiner/TPOF/TPOF213.htm 2 Это положение подтвердил результатами проведенного экспертного опроса начинающий исследователь Н. Л. Иванов. В качестве экспертов выступили известные журналисты и медиа-менеджеры Санкт-Петербурга, а также представители университетских научных кругов Германии. Исследование проводилось осенью 2010 г. См.: Иванов Н. Л. Светская пресса как субъект взаимодействия государства и церкви в современной России: Автореф. канд. диссертации. СПб., 2011. С. 19. 3 Комт-Спонвилъ А. Ценность и истина: Циничные очерки: Пер. с фр. Самара, 2002. С. 7.
  • [8] Тоффлер Э. Указ. соч. С. 223.
  • [9] Поликарпова Е. Указ. соч.
  • [10] Вебер М. Избр. произв.: Пер. с нем. М., 1990. С. 667-668. 2 Так что по-своему понятны попытки преувеличить значение прессы, называя ее «четвертой властью», как это было сделано в Англии после парламентской реформы 1832 г. Именно тогда по отношению к прессе стали употреблять выражение «четвертая власть», имея в виду, что ее место — после власти знати (лордов), князей церкви и палаты общин.
  • [11] Хамраев В. СМИ пользуются докризисным доверием: Социологи ожидают роста требования к достоверности информации // Коммерсант. 2008. №230. 2 Тоффлер Э. Указ. соч. С. 261-277.
  • [12] По результатам Всероссийского социологического исследования ВЦИОМ, 10-11 марта, 2007 г. [Электронный ресурс] // http://www.oprf.ru/publications/library/2106 2 Онлайн-конференция Валерия Фелорова: В центре внимания [Электронный ресурс] // Официальный сайт ВЦИОМ: http://wciom.ru/arkhiv/vybory/item/single/9700.html 3 Киричёк П. Н. Политика в фокусе прессы: виртуальная ответственность // Журналистика в мире политики: ответственность перед будущим: Матер, секционного заседания конференции «Дни Петербургской философии-2008» / Ред.-сост. В. А. Сидоров. СПб., 2009. С. 99. 4 См. работы Е. П. Прохорова, С. Г. Корконосенко, Б. Н. Лозовского и др. 5 См., наир.: Сидоров В. А. Прогноз в журналистике: Учебное пособие. СПб., 2000.
  • [13] Эти положения нашли свое подтверждение в результатах исследования, проведенного на кафедре социологии журналистики факультета журналистики СПбГУ в 1999 г. по заказу СПб. отделения ИТАР-ТАСС (авторы исследования: С. Г. Корконосенко и В. А. Сидоров). 2 Козлова Н. Н. «Слабое место» социальной реальности // Социол. исслед. 1993. №2. С. 83,86.
  • [14] Дианин-Хавард А. Россия и духовное единство Европы // Истина и жизнь: Христианский журнал. 2000. № 1. С. 12-13. 2 Прохоров Е. П. Журналистика и демократия. М., 2001. С. 7.
  • [15] Борстин Д. От сбора новостей к производству новостей: поток псевдособытий: Пер. с англ. // Массовые коммуникации. Реф. сб. М.: ИНИОН, 1974. Вып. 4. С. 147-154. 2 Маклюэн М. Понимание медиа: Внешние расширения человека: Пер. с англ. М., 2007. С. 103. 3 См.: Уэбстер Ф. Указ. соч. С. 335-336.
  • [16] Уэбстер Ф. Указ. соч. С. 341-343.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >